благополучие, о чем свидетельствуют их письма». Однако крымскую полевую почту следует читать с осторожностью. Разумеется, солдатытатары, привыкшие к слежке полицейского государства, не могли обходиться без самоцензуры. Более того, массив переживших войну писем солдат-мусульман весьма невелик. Те письма, которые цитировались выше, были написаны крымскотатарскими бойцами исключительно в период военных успехов. Следовательно, провести взвешенную оценку религиозности солдат на основе этой корреспонденции нельзя, как невозможно и экстраполировать взгляды ее авторов на всех мусульман, сражавшихся в германских армиях. Тем не менее они показывают, что религия, по крайней мере для некоторых мусульманских рекрутов, была серьезным фактором, не сводимым к пустой повседневной риторике.
Что касается Восточномусульманских частей СС, то Гарун альРашид тоже давал положительную оценку религиозности своих солдат. В одном из первых отчетов для Бергера аль-Рашид писал, что, прибыв в исламский полк, он предполагал, что мусульмане «из-за большевистской антирелигиозной пропаганды» уже не будут «убежденными магометанами»[1406]. Однако, к его «радости», верным оказалось обратное. «Магометанская идея» в их рядах была сильна и служила хорошим подспорьем для «использования восточного тюркизма в немецких интересах»[1407]. Действительно, некоторые новобранцы, общаясь с аль-Рашидом, всячески подчеркивали свою религиозность. Например, набожность вышла на первый план в письме добровольца из Восточнотюркского соединения, который, обращаясь к своему командиру, сетовал на «советские зверства и уничтожение веры»[1408]. Это письмо перекликалось с утверждениями немецкой пропаганды о том, что мусульмане Советского Союза всегда воспринимали Германию в качестве «друга ислама». Похожим образом представитель азербайджанцев, который писал аль-Рашиду как к «собрату по нашей священной вере», подчеркивал сильную набожность, свою собственную и своих товарищей, повторяя немецкий лозунг о якобы общих идеалах ислама и нацизма. «Немецкий народ начал свою борьбу против еврейства в 1933 году, а мусульмане впервые выступили против евреев 1363 года назад»,– писал он[1409]. Однако альРашид в скором времени понял, что в целом картина куда более сложна. Через несколько месяцев он чувствовал себя достаточно уверенно,
чтобы классифицировать в рядах своих бойцов разные уровни религиозности, которые, с его точки зрения, были обусловлены этнической принадлежностью и происхождением. Туркестанцы, на которых «в значительной степени влияют муллы, особенно главный мулла, а также немецкий личный состав», показали себя добросовестными и преданными солдатами. Сходным образом немецкий командир оценивал и азербайджанцев. По его словам, только поволжские татары были ненадежными. Кроме того, у аль-Рашида еще не было уверенности, необходимой для оценки «магометанскорелигиозных свойств» крымских татар. «Общеисламская связь может дать хорошие результаты среди туркестанцев, азербайджанцев и, по моим впечатлениям, крымских татар, хотя я не ожидаю каких-либо успехов в этом отношении для значительной части волжско-уральских татар»,– отмечал он[1410]. Правоту подобного восприятия поволжских татар подтверждает письмо, направленное в Центральный исламский институт солдатом-мусульманином Волжско-татарского легиона:
До 1918 года мы все были религиозными и признавали нашу исламскую веру, но, из-за того, что мы находимся под советской властью в течение 25 лет, многие из нас теперь безбожники. В настоящий момент мы в рядах немецкого вермахта. Мы хотели бы снова стать религиозными, что также отвечает интересам наших военачальников. Среди нас много людей, которые знают, как надо молиться, но никто не признает за ними полного авторитета, потому что они не владеют теоретическими основами исламской религии. Мой призыв в том, чтобы кто-то помог нам: научил бы нас теоретическим принципам собственной религии и более глубокому проникновению в ее природу. Особенно важно это для тех, кто все еще далек от веры. Мы можем писать и говорить на татарском и русском языках. На арабском же мы можем только читать. С моей точки зрения, ислам должен стать организующей силой для нашего народа и нашей нации»[1411].
Более того, хотя материалы вермахта и СС в целом дают более позитивную оценку религиозности солдат-мусульман, некоторые армейские отчеты указывают на то, что мусульмане из Советского Союза иногда оказывались менее религиозными, чем хотелось бы армейскому руководству. Так, хотя в июле 1943 года Хайгендорф писал, что «пробуждение религии» «воспринимается легионерами, как правило, с оптимизмом», несколько месяцев спустя он отметил:
«Религиозная жизнь легионеров требует особой заботы, поскольку участие в ней очень слабое. Если бы присутствие на проповеди не было обязательным, на нее приходили бы лишь несколько легионеров»[1412]. Сходным образом командир азербайджанского легиона докладывал начальству, что «не слишком многие представители младших возрастных групп посещают занятия по религиозному обучению»[1413], а те, кто делает это, часто подвергаются дискриминации со стороны своих товарищей, которые уничижительно называют их «муллами». Этот офицер также рекомендовал германским военнослужащим осторожно относиться к религиозным вопросам, так как немецких солдат, участвующих в дискуссиях об исламе и благожелательно о нем высказывающихся, нередко спрашивают, почему же они сами не мусульмане. И в самом деле, немцам, занимавшимся организацией исламской пропаганды в военных частях, не хватало погружения в среду и знакомства с контекстом. Рихард Хартман, эксперт-исламовед Ольши, предупреждал, что бывшие солдаты Красной армии, которых уже «хорошо научила» советская власть, «быстро раскусят весь этот театр»[1414]. Однако СС пропустили эти предостережения мимо ушей. Только после войны Ольша признал, что его политика основывалась на «ошибочном предположении» о том, что все солдаты были «набожными магометанами»[1415].
Неоднозначные оценки религиозность мусульман получала и на Балканах. Если Гиммлер и Бергер постоянно выказывали свою уверенность в набожности солдат «Ханджара», то сообщения с мест были не такими безальтернативными. Например, имелись свидетельства того, что посещение молитв мусульманами «Ханджара» было не очень активным[1416]. В апреле 1944 года Карл-Густав Зауберцвейг сообщал из Боснии, что его люди «счастливы» принять «национал-социалистическое учение»[1417]. Во многих отношениях национал-социализм, по его словам, оказался сильнее ислама; впрочем, командир сразу же добавлял, что религия по-прежнему остается основным элементом сплоченности подразделения: «Мы хотим сохранить исламский стержень в наших людях, и я об этом забочусь». Но такое покровительственное отношение с легкостью вело к дискриминирующим действиям. Действительно, самым большим препятствием на пути успеха исламской политики и пропаганды
Германии в военных частях, и вообще для всего военного проекта, была именно дискриминация.
С самого начала вербовка мусульман вызывала в Берлине озабоченность, связанную с расовой и религиозной дискриминацией. 6 августа 1943 года Гиммлер прямо призвал германских офицеров СС «Ханджара» терпимо относиться к своим боевым товарищаммусульманам[1418]. «Они последовали призыву исламского руководства
ивоодушевились ненавистью к общему еврейско-английско- большевистскому врагу и преданностью фюреру Адольфу Гитлеру»,– провозгласил он. Исходя из этого немцам предписывалось проявлять к мусульманам всяческое уважение: «Я не хочу, чтобы из-за глупости или узколобого фанатизма даже одного человека десятки тысяч храбрых добровольцев и членов их семей перестали доверять нам и разочаровались в правах, которыми их наделили». Кроме того, «шутки
иподначки, обычные среди боевых товарищей», строго запрещались в отношении мусульманских добровольцев. «Не должно быть никаких дискуссий, особенно в кругу воинского братства, по поводу особых
привилегий, предоставленных мусульманам»[1419]. Руководство вермахта разделяло опасения СС. Хайгендорф после войны подчеркивал, что всегда ожидал от своих офицеров тактичного поведения в отношении ислама и мусульман[1420]. Он советовал им в присутствии мусульман не проявлять излишнего любопытства, не пить алкоголь и не позволять грубых разговоров о женщинах. Заявление Хайгендорфа было не просто частью его послевоенной апологии; он действительно отдавал такие приказы во время войны[1421]. В директиве от 22 марта 1944 года он увещевал немцев, которые несли службу в легионах, «уважать религиозные чувства добровольцев», и предупреждал, что любые «насмешки над незнакомыми религиозными обрядами», или «презрительные замечания» по религиозным темам
строго запрещены[1422]. Аналогичные инструкции издавал и штаб Нидермайера[1423]. Летом 1942 года, после развертывания мусульманских подразделений, вермахт дал указание их немецкому персоналу «уважать и не высмеивать» религиозные обычаи добровольцев, «даже если они кажутся странными»[1424]. Однако сама необходимость многократно повторять подобные призывы может указывать на то, что религиозная и расовая дискриминация на самом деле оставалась проблемой.
Несмотря на все усилия, направленные на то, чтобы внушить немецкому персоналу уважение к исламу, некоторые источники дают яркую картину религиозного притеснения в мусульманских подразделениях. Так, невзирая на авторитет и достоинство главного имама одного из батальонов, некий немецкий офицер приказал мулле, опоздавшему на парад, в порядке наказания отжиматься от пола[1425]. Такому же взысканию военный врач подверг другого имама, который из-за молитвы опоздал на медосмотр. Еще одному мулле, на короткое время потерявшему сознание в кабинете стоматолога, сбрили бороду, несмотря на большое религиозное и символическое значение, которое волосы на лице имеют для авторитета духовного звания. В каждом из этих случаев Хайгендорф наказал и отстранил немецких офицеров, предупредив, что такая «враждебность по отношению к религиозным установкам» ослабляет положительные элементы в военных частях и усиливает отрицательные. Аналогичные инциденты происходили и в СС. Например, Гарун аль-Рашид жаловался на поведение немецкого офицера, который избивал мусульман, кидал в них камни и называл их «свиньями» – то есть «оскорблял наихудшим для последователя ислама образом»[1426]. Зауберцвейг докладывал Бергеру с Балкан, что ему каждый день приходится тратить «много сил», чтобы «внушить немецким командирам важность и ценность имамов»[1427]. «Лично я всегда поддерживаю имамов и отстаиваю параллели между исламом и национал-социализмом»,– самодовольно добавлял он.
Помимо неуважения, проявляемого к религиозным чувствам, серьезной проблемой в повседневном взаимодействии добровольцев с немцами оставался расизм, который нацистский режим поощрял на протяжении десяти лет. После войны Менде вспоминал, что немецкий персонал восточных легионов часто считал новобранцев из Советского Союза второразрядными солдатами и называл их «арапами» (Mohren), «чурками» (Kanaken) и даже «изменниками» (Landesverräter)[1428]. Употреблялись и другие оскорбительные прозвища: «готтентоты»
(Hottentotten), «дикари» (Wilde), «бушмены» (Buschmänner), «монголы»
(Mongolen), «большевики» (Bolschewiken), «партизанский резерв»
(Partisanenersatz) и «трофейные товарищи» (Beutekameraden)[1429].
Хайгендорф пришел в ярость, когда увидел в Варшаве намалеванную на железнодорожном составе надпись: «Поляки, евреи и легионеры – в последний вагон»[1430]. Мусульмане из Советского Союза старались не