А. Ахматова преодолела смысловую замкнутость отдельных стихотворений, свойственную поэзии XIX века. Она стала объединять стихи в циклы, в которых они подсвечивали и дополняли друг друга новыми смысловыми нюансами. Некоторая фрагментарность ее произведений, вначале имитированная, а потом и подлинная, стала для А. Ахматовой нормой. Это признак открытости текста, его начала и концовки, по отношению к другим стихотворениям, входящим в цикл или поэтическую книгу. Это требует от читателя домысливания. Смысловые «разрывы» и «возникновения», когда соседствуют будто бы не связанные друг с другом строки, - это не частная индивидуальная особенность стиля А. Ахматовой и не нарушение художественного единства стихотворения, а новое, характерное для поэзии XX века более сложное единство с тонкими и неоднозначными смысловыми перекличками и противопоставлениями [25, с.230]. Сборник «Четки» открывался стихотворением «Смятение», в котором заданы основные мотивы книги:
Было душно от жгучего света,
Я только вздрогнула
А взгляды его - как лучи.
Я только вздрогнула: этот
Может меня приручить.
Наклонился - он что-то скажет…
От лица отхлынула кровь.
Пусть камнем надгробным ляжет
На жизни моей любовь [1, с. 45].
От И.Ф. Анненского Ахматова воспринимает искусство передачи душевных состояний, оттенков психологических переживаний через бытовое и обыденное. Образ в лирике Ахматовой развертывается в конкретно-чувственных деталях, через них раскрывается основная психологическая тема стихотворений, психологические конфликты. Так возникает характерная ахматовская «вещная» символика [26, с. 327]. Стихи Ахматовой избегают экзотичности и романтической «всеобщности» в описании примет действительности, заменяя их конкретностью описаний, теснейшим образом связанных с повседневной жизнью. Чувствуется связь поэзии Ахматовой с поэтическими принципами крупнейших поэтов символизма, особенно Блока, что было подчеркнуто поэтессой в дарственной надписи на сборнике «Четки», поднесенной Блоку:
От тебя приходила ко мне тревога
И уменье писать стихи [1, с. 72].
В. Жирмунский отмечал, что стихи Ахматовой душевно строги и целомудренны, она не говорит больше того, что «говорят самые вещи, она ничего не навязывает, не объясняет от своего имени» [13, с. 62].
Дверь полуоткрыта,
Веют липы сладко…
На столе забыты
Хлыстик и перчатка.
Круг от лампы желтый…
Шорохам внимаю.
Отчего ушел ты,
Я не понимаю… [1, с. 29 - 30].
Слово «душный» встречается у Ахматовой так часто, словно это постоянный эпитет, неотрывный от самого мира, воспроизведенного в стихах. Надо сказать, что мотив замкнутости, отъединенности и даже как бы тюремности является одним из самых громких в ее дореволюционной лирике.
Навсегда забиты окошки
Что там - изморозь иль гроз? [1, с. 53] -
читаем мы в одном из стихотворения «Четок». А в другом снова:
Ты пришел меня утешить, милый,
Самый нежный, самый кроткий…
От подушки приподняться нету силы,
А на окнах частые решетки [1, с. 54] .
Она сравнивала себя с кукушкой в деревянных старинных часах: «заведут - кукую».
Знаешь, долю такую
Лишь врагу
Пожелать я могу [1, с. 32].
Интересен и многое объясняет автопортрет, нарисованный поэтессой в одном из стихотворений 1913 г.:
На шее мелких четок ряд,
В широкой муфте руки прячу,
Глаза рассеянно глядят
И больше никогда не плачут.
И кажется лицо бледней
От лиловеющего шелка,
Почти доходит до бровей
Моя незавитая челка.
И не похожа на полет
Походка медленная эта,
Как будто под ногами плот,
А не квадратики паркета.
А бледный рот слегка разжат
Неровно трудное дыханье,
И на груди моей дрожат
Внутренняя доминанта этого рисунка - неустойчивость не только самого человека, напрягающего всю волю, чтобы удержать равновесие, а - самой жизни. Мир колеблется, как плот, он куда-то неотвратимо движется, куда - неизвестно. Остановить это фатально безостановочное движение, а тем более понять его или выйти на твердую родительскую землю, невозможно. Оттого-то так поэт безмерно испуган и потрясен столь неверной, столь колеблющейся, ужасающе шаткой и уплывающей куда-то вместе с ним скорлупкой обжитого мира, переполненного обреченными людьми. И вот он судорожно хватается за предметы, за вещи, за акмеистическую шероховатость грубой и прочной материи [21, с. 44].
Итак, лирические произведения книги «Четки» Анны Ахматовой при кажущейся ясности и простоте нередко отличаются сложностью: это и безадресное лирическое описание, и диалог, и обращение к отсутствующему, не названному в произведении персонажу, и обращение лирической героини к собственному «я».
.2 Архитектоника книги
В книгах «Четки» и «Белая стая» любовь захватывала весь мир, была властелином, но постепенно это понятие в творчестве А.Ахматовой становится объемнее, захватывая и Родину, и время, и города, глее жила поэтесса [3, с. 231]. Второй сборник «Четки» (1914) укрепил успех ахматовской поэзии.
Здесь «роман» развивается, часто переплетаясь с урбанистической темой. Героем лирики Ахматовой становится Петербург, «город, горькой любовью любимый». Для акмеистов северная столица не только тема, образ, но и стилеобразующее начало: строгость Петербурга, его «классичность» требовали соответствующей поэтики [10, с. 130].
Углубляется мотив непонимания, отчуждения:
Он говорил о лете и том,
Чтоб быть поэтом женщине - нелепость.
Как я запомнила высокий царский дом
И Петропавловскую крепость! [1, c. 69]
Глубина психологизма достигается с помощью высвеченной памятью детали, которая становится знаком обостренного чувства. Соединение обыденной детали петербургского пейзажа с глубиной переживаний придает стихам необычную художественную и психологическую убедительность. Приметы Петербурга здесь - знак разлуки.
В стихотворении, посвященном Александру Блоку, - рассказ о встрече с ним в петербургской квартире:
Но запомнится беседа,
Дымный полдень, воскресенье
В доме сером и высоком
У морских ворот Невы [1, c. 72].
«Блок разбудил Музу Ахматовой, - писал В. Жирмунский, - но дальше она пошла своими путями, преодолевая наследие блоковского символизма» [13, с. 60]. Образы героя и города неразрывно слиты, затянуты дымкой восторженного и почтительного воспоминания.
В этой книге было видно, что автор значительно раздвигает рамки акмеизма. Это сказалось в решительном отказе от гедонизма (передачи чувственных наслаждений) и «божественной физиологии» при раскрытии темы любви; в постоянном игнорировании натурализма, экзотики и адамизма; в ощутимом мелодизме стихов, их распевном начале; чутком внимании к живой народной речи; одухотворенности предметного мира и тесной сращенности его со сложной душевной жизнью лирической героини; в угловатости и эмоциональности; в нередком обращении к символу.
Ахматова часто расширяет смысловые границы слова, оперирует психологической деталью, носящей знаковый характер. В её стихах мы встречаем символы, зависящие от контекста, и символы устойчивые, которым она привержена постоянно (луч, кольцо, зеркало, звуки, окно, четки, бездна). Но эти словесные «сигналы» у неё далеки от выражения потустороннего, лишены мистического начала, часто замещаются предметными образами. И, как правило, она идет к общему от частного, конкретного.
Припомним стихотворение «Проводила друга до передней...» [1, c. 54 - 55]. В пределах восьмистрочного стихотворения возникает соразмерность разных сторон бытия, единство в многообразии, «согласие несогласного». Символ приобретает бытовую окрашенность. Мы убеждаемся в высокой одухотворенности всего того, что окружает лирическую героиню, в её готовности сопереживать неживым вещам и эмоционально откликаться на их бытие, преодолевая душевные невзгоды. Эти черты стихотворения становятся выражением неповторимого, индивидуального почерка Ахматовой. Сама поэтесса была убеждена, что «Четки» ничего общего с символизмом уже не имеют, она оставалась верной акмеистическим вкусам и даже о более поздних стихах говорила, что в них звучит «акмеистическое слово». А в одном из поздних интервью Ахматова провозгласила: пока она жива, акмеизм не умер.
Выводы:
В интимно-«вещной» сфере индивидуальных переживаний в сборнике «Четки» воплощаются «вечные темы» любви, смерти, разлук, встреч, разуверений, которые в этой форме приобрели обостренную, ахматовскую выразительность. Главная тема раннего творчества А.Ахматовой - любовь. Чувство это проявляется драматически. Сама Ахматова говорила: «Стихи - это рыдание над жизнью». Любовь уже в ранних сборниках - чувство абсолютно земное, лишенное мистической потусторонности.
Архитектоника книги проявляется в многокрасочном проявлении во всех своих нюансах и оттенках устремлений, раздумий, чувств и переживаний личности, направленных на изживание тоски, греховности и постижение себя.
ГЛАВА 3. «БЕЛАЯ СТАЯ»: ОЩУЩЕНИЕ ЛИЧНОЙ ЖИЗНИ КАК ЖИЗНИ НАЦИОНАЛЬНОЙ
3.1 Смысловой стержень книги «Белая стая»
Поворотным моментом в творческой биографии Ахматовой стал вышедший в 1917 году сборник «Белая стая». В этой книге резко усилилась религиозность Ахматовой, всегда важная для нее, хотя не во всем ортодоксально православная. Мотив памяти приобрел новый, во многом надличностный характер. Происходит окончательное утверждение женщины не в качестве объекта любовного чувства, а в качестве лирической героини. Современники часто отожествляли Ахматову с ее лирической героиней. Однако на деле лирические героини ее поэзии - различные ипостаси русской женщины [11, с. 58]. Замечательным достижением Ахматовой стал её третий сборник стихотворений - «Белая стая» (1917). В нём она вышла за пределы личных переживаний, и в ее лирику вошли темы современной жизни. Принципиальное отличие стиля «Белой стаи» от манеры «Вечера» и «Четок» проявилось в резком переломе ахматовского творчества, что связано с пристальным вниманием поэтессы к явлениям русской действительности 1914-1917 годов. Поэт оставляет далеко за собой круг интимных переживаний, изменчивых настроений, изысканных эмоций и прихотливых напевов. Он становится строже, суровее и сильнее. Он выходит под открытое небо, и от соленого ветра и степного воздуха растет и крепнет его голос. В его поэтическом репертуаре появляются образы Родины, отдается глухой гул войны, слышится тихий шепот молитвы. Сборники имеют как сходства, так и различия. Сходство состоит в религиозных мотивах и их связи с интимным. А различия в переходе от интимного переживания к общественному, который появляется в «Белой стае». Стихи написаны в Слепнево, что в 15 километрах от Бежецка Тверской губернии, и в них, в «Белой стае», преобразуется и любовная лирика Ахматовой. Целый цикл стихотворений (17 произведений), обращенных к возлюбленному (Б. Анрепу), дышит неподдельной страстью, проникнутой сильной, всепобеждающей любовью. Всплески чувств взметаются до небес, и мы часто ощущаем присутствие в этих стихах космоса. Уже в миниатюре «Чернеет дорога приморского сада...» возникает такой образ возвышенного:
И легкие месяцы будут над нами,
Как снежные звезды, лететь [1, с. 86].
Эти стихи были положены на музыку, и романс в исполнении А. Вертинского приобрел огромную популярность. Нас покоряют строки, где говорится о предощущении счастья, о предназначенности любящих друг другу, о готовности отдаться громадному чувству:
Всё тебе: и молитва дневная,
И бессонницы млеющий жар,
И стихов моих белая стая,
И очей моих синий пожар [1, с. 86].
Здесь запечатлены среднерусские пейзажи: распахнутые поля холмистой местности, трясины, мельницы, бесконечные хлеба. В стихи Ахматовой вошли «влажный весенний плющ», тусклый синий цвет неба, «крики журавлей и черные поля», осенние узкие дороги, работающие в полях жницы, моросящий дождик, «липы шумные и вязы», черные кресты. А вместе с этими скромными деталями ландшафта пришло ощущение родной страны, Родины, появились нежные признания в любви «сладостной земле». Автор сумел услышать и передать в стихах чувства народа и свою причастность к ним:
Только нашей земли не разделит
На потеху себе супостат:
Богородица белый расстелет
Над скорбями великими плат [1, с. 89].
Так звучали стихи, содержащие отклик на начавшуюся первую мировую войну. Одно из стихотворений сборника уже в самом заголовке запечатлело скорбную дату начала войны - «Памяти 19 июля 1914». Ахматова, как и все русские люди, тяжело переживает кошмар происходящего на родной земле. Об этом она говорит уже в первых строках своего стихотворения:
Мы на сто лет состарились, и это
Тогда случилось в час один... [1, с. 106].
Поэт прибегает к гиперболе, тем более выразительной, что вторая строка «сжимает» все переживания в один час. Ахматова не стремится к пафосным интонациям, избегает восклицаний. Она избирает тон спокойного рассказа и неторопливого описания открывшегося глазам пейзажа. Тут нет ни одного переноса, интонационного слома, все эпично и просто:
Короткое уже кончалось лето,
Дымилось тело вспаханных равнин [1, с. 107].
Но язык этого рассказа лишен прозаичности, привычной будничности, стертости. Это язык высокой поэзии, значительный, богатый изобразительными средствами: метафорами («дымилось тело... равнин»), эпитетами («тихая дорога»), сравнениями («как груз отныне лишний»). Неожиданно прервав на многоточии свое описание, автор сменяет его на горестно-лирическое признание:
Закрыв лицо, я умоляла Бога
До первой битвы умертвить меня [1, с. 106].
На миг возникает отдаленная ассоциация с пушкинским «Пророком», где шестикрылый серафим «умерщвляет» поэта-пророка, чтобы он обрел слух, зрение и голос. Но у Ахматовой своя вариация. Её героиня сама умоляет Бога умертвить ее, чтобы ничего не видеть и не слышать в пору войны. А затем следует нечто аналогичное тому, что происходит с пророком. Поэт лишается способности творить в привычном духе:
Из памяти, как груз отныне лишний,
Исчезли тени песен и страстей [1, с. 106].
«Изнеженная лира», как у Пушкина, оказывается разбитой. И проделывает такие преобразования в душе героини сам Бог, который велит ее памяти запечатлеть ужасы войны. Пятистопный ямб стихов звучит теперь торжественно и величественно:
Ей - опустевшей - приказал Всевышний
Стать страшной книгой грозовых вестей [1, с. 106].
Обращение к пушкинской традиции помогло автору выразить свою боль в связи с войной и задуматься о новом назначении поэта и поэзии в годы человеческих страданий. В «Молитве» Ахматова признается, что готова пожертвовать всем дорогим в своей жизни, способна вынести годы недуга,
Чтобы туча над темной Россией
Стала облаком в славе лучей. [1, с. 99].
В «Белой стае» происходят значительные изменения и в сфере элегической лирики. Она обретает философское наполнение. В этом можно убедиться, остановившись на стихотворении «Уединение». В нём можно увидеть несколько планов, как бы наложенных один на другой. Первый план - автобиографический. Он заявлен в самом начале стихотворения и обнаруживает себя в отдельных скупых деталях: