Восприятие Леонардо и Мережковского настолько обострено, что они ощущают запах воды, жизни, в том числе и вечной жизни на картине. Вода и картина, их ароматы дополняют друг друга, в этом контексте, перефразируя А.К. Толстого, речь идет и о цветах художества. Запахи влаги и картины, причем и природные и рукотворные, соседствуют в романе Мережковского.
Иннокентий Анненский побывал во Флоренции летом 1890 г. Как оказалось впоследствии, это были мгновения счастья, связанные с поисками цветка мечты, скорее всего обретенного именно в «городе цветов»: «Как несчастный, осужденный искать голубого цветка, я, вероятно, нигде и никогда не найду того мгновения, которому бы можно сказать: «остановись - ты прекрасно» [7. С. 113].
Сын поэта задавался вопросом: «Нашла ли сложная и обреченная душа отца, хотя к концу его дней, свой «голубой цветок»?» [Там же]. И отвечал себе: «Не знаю. Едва ли. По крайней мере стихи его - одни из самых ярких по своей напряженной субъективности в русской лирике, иногда доходящие до жуткости «лирических документов», предположения такого не подтверждают.» [Там же].
Заметим, однако, что в лирике Анненского есть ряд стихотворений, объединенных образом лилии, белой лилии, которая традиционно считается символом Флоренции. Е.А. Некрасова полагает, что у Анненского это символ, который «лишен четкой конкретности » [8. С. 58], который «связывается с мучительными и одновременно возвышенными чувствами лирического героя» [Там же]. Думается, что доля конкретики, именно флорентийской конкретики, в этом символе все-таки есть.
Флоренция и ее запах оказываются драматичными не только для героя А.К. Толстого, но и Анненского. В первом стихотворении цикла «Лилии» (1901), во «Втором мучительном сонете», город для автора, как и для многочисленных предшественников, запечатлелся в красоте цветка, в его равно ядовитом запахе жизни («обетованье») и смерти («утрата»):
С тех пор в отраве аромата Живут, таинственно слиты,
Обетованье и утрата Неразделимой красоты... [9. С. 74].
Беспокоящий аромат таится в ночном сне-сказке аллей, в дышащих расставанием-смертью растениях. Эпитет «серебряный» и его производные станут повторяющимися при характеристике флорентийских реалий в стихотворениях Анненского о городе цветов:
И если чуткий сон аллей Встревожит месяц сребролукий,
Всю ночь потом уста лилей
Там дышат ладаном разлуки [Там же].
Дьявольская отрава аромата цветов в произведении соседствует с ароматом божественным, с ладаном разлуки. Флоренция - это город с неподражаемым ольфакторным кодом. Для автора стихотворения отравляющее воздействие цветка неотделимо от его божественной эманации. Лилии оказываются средоточием надежды на взаимность и на недостижимость этой взаимности, цветы пахнут новой встречей и разлукой, надеждой на жизнь и неизбежностью смерти, они дышат благовонно и отравляюще, божественно и дьявольски. Красоту цветов и их запахов нельзя разделить («неразделенной красоты»), нельзя разлюбить («живут любовью без забвенья»), нельзя чем-нибудь заменить («незаполнимые мгновенья»).
Второе стихотворение цикла «Зимние лилии» сближается с первым и за счет мотива отравляюще-сладостного аромата, цветочного благоухания, и за счет эпитета «серебристый»:
Серебристые фиалы Опрокинув в воздух сонный,
Льют лилеи небывалый
Мне напиток благовонный... [Там же].
И из кубка из живого В поэтической оправе Рад я сладостной отраве Напряженья мозгового... [Там же].
Запах незабываемых впечатлений в первом стихотворении дополняется запахом воспоминаний во втором произведении, но и в том и в другом случае речь идет об ароматах жизни. Отрава аромата в первом случае соотносится со сладостной отравой благовонного напитка, пробуждающего память, во втором:
Живут любовью без забвенья Незаполнимые мгновенья... [9. С. 74].
В белой чаше тают звенья,
Из цепей воспоминанья,
И от яду на мгновенье
Знаньем кажется незнанье... [Там же. С. 75].
Во втором этюде обыгрывается также форма цветка, уподобляемого фиалу, кубку, чаше. Чаша, надо отметить, - это не только форма лилий, но и конфигурация самой Флоренции, которая находится в пространственном углублении.
Мотивы воспоминаний и мрачного дуновения, смертельного дыхания возникают в третьем стихотворении цикла - «Падение лилий». Название произведения в этом смысле говорит само за себя. Лилии оказываются в ситуации гибели, издающими запах смерти. Аромат жизни и ее бессмертных мгновений превращается в аромат смерти. Эпитет «серебряный» присутствует в этом стихотворении, как и в двух предыдущих. Тени- воспоминания сгорают в огне камина так же, как и сами цветы, но на миг они оживают вновь:
Падут минутные строенья:
С могил далеких и полей
И из серебряных аллей
Услышу мрака дуновенье... [Там же].
Осеребренная светом месяца аллея дышит смертью. И запах этот можно, как парадоксально подчеркивает Анненский, услышать. Это аромат мрака, смерти, вянущих цветов:
Чтоб ночью вянущих лилей
Мне ярче слышать со стеблей
Сухой и странный звук паденья [Там же].
Запах увядания и тления возникал, как мы помним, и в повести А.К. Толстого. Это хорошо соотносится с представлением о Флоренции как городе контрастов. «Услышать» можно не только аромат, но и цвет («ярче слышать») умирающих цветов. Парадоксальность, феноменальность, чудесность - это все характеристики Флоренции в русской литературе о городе цветов начиная с XV столетия, как мы пытались подчеркнуть ранее.
В стихотворении «Еще лилии» (1923) также возникает образ лилий, но не увядших, не сгоревших, а обреченных на бессмертие, на вечную жизнь, не утративших своего благовония. Мотив незабываемого присутствует и в этом произведении. Единственным напоминананием о прошлой земной жизни для лирического героя в ином мире оказываются запах лилии и форма этого растения:
Цветов мечты моей мятежной Забыв минутную красу,
Одной лилеи белоснежной Я в лучший мир перенесу И аромат и абрис нежный [9. С. 174].
А. Блок в письме к матери от 23 февраля 1909 г. сообщает, что он с женой собирается ехать в Венецию и Флоренцию [10. С. 161]. Поэт заранее предполагает, что это путешествие ознаменуется новыми произведениями: «Новых стихов нет пока. А вот, я думаю, в Венеции, Флоренции, Равенне и Риме - будут» [Там же. С. 163]. Городу цветов Блок действительно посвятил целый лирический цикл, состоящий из семи стихотворений Думается, что лирический цикл, состоящий из ряда произведений, порождает мысль о соцветии, о цветке.. В первом произведении, «Умри, Флоренция, Иуда...» (май - июнь 1909), возникает не просто упоминание о запахе роз, но о трупном запахе этого цветка, о запахе смерти, который преследует поэта:
Г нусавой мессы стон протяжный И трупный запах роз в церквах - Весь груз тоски многоэтажный - Сгинь в очистительных веках! [11. Т. 3. С. 69].
Автор противопоставил запах водяной пыли и приглушенный свет творца Джоконды и Мережковского, свидетельстующие о жизни, желтой пыли и запаху гари, недвусмысленно указующих на смерть:
Всеевропейской желтой пыли Ты предала себя сама! [Там же].
Звенят в пыли велосипеды Там, где святой монах сожжен,
Где Леонардо сумрак ведал,
Беато снился синий сон! [Там же].
Синий цвет ассоциативно напоминает и о поисках И. Анненским голубого цветка во Флоренции. Сине-голубая цветовая гамма появляется также в очерках Блока «Немые свидетели» и «Маски на улице»: «Из глубины обнаженных ущелий истории возникают бесконечно бледные образы, и языки синего пламени обжигают лицо [10. Т. 5. С. 306-307]; «Только на горах, в соборах, могилах и галереях - прохлада, сумрак и католические напоминания о мимолетности жизни» [Там же. С. 307]; «А голубые ирисы в Кашинах - чьи это маски? Когда случайный ветер залетит в неподвижную полосу зноя, все они, как голубые огни, простираются в одну сторону, точно хотят улететь» [10. Т. 5. С. 306].
Витающий над Флоренцией торговый дух, о котором Леонардо в романе Мережковского только упоминает с неудовольствием, как мы отмечали («...голос, как у площадной торговки, и пахнет, как из лавки продавца духов»), берет верх в стихотворении А. Блока, растоптанные лилии, вероятно, также и реалистически, и метафорически должны издавать запах увядания и смерти:
Ты пышных Медичей тревожишь,
Ты топчешь лилии свои,
Но воскресить себя не можешь В пыли торговой толчеи! [11. Т. 3. С. 69].
Флоренция святая превращается во Флоренцию-изменщицу, в площадную синьору, туман и влага - в зной и огонь. Запах влажных ирисов трансформируется в запах дымных, опаленных, пахнущих гарью ирисов во втором стихотворении цикла, написанном в июне 1909 г.:
Флоренция, ты ирис нежный;
По ком томился я один Любовью длинной, безнадежной,
Весь день в пыли твоих Кашин? [Там же. С. 70].
Но суждено нам разлучиться,
И через дальние края
Твой дымный ирис будет сниться,
Как юность ранняя моя [Там же].
Третье стихотворение цикла «Страстью длинной, безмятежной» (июнь 1909) построено на контрасте воды и огня, запаха влаги и дыма. Ирис дымный в этом стихотворении соседствует с ирисом, издающим благовоние, душа автора пребывает и в огне страсти («занялась»), и в тишине и покое водной глади («безмятежной», «благовония струя»):
Страстью длинной, безмятежной Занялась душа моя,
Ирис дымный, ирис нежный,
Благовония струя... [Там же].
А. Гумилева вспоминала, что в 1911 г. Н. Гумилев «задумал путешествие в Италию. Но всегда его что-то задерживало: осенью этого же года он основал с Сергеем Городецким Цех поэтов. Только весной 1912 г. ему удалось исполнить свою мечту и поехать в Италию» [12. С. 121]. Итогом посещения города цветов стали стихотворения «Фра Беато Анджелико» (1912), «Флоренция» (1913), «Сон» (1918).
Н. Гумилев назвал свое итальянское стихотворение «Флоренция» (1913), не упомянув, однако, имени города в его тексте:
О сердце, ты неблагодарно!
Тебе - и розовый миндаль,
И горы, вставшие над Арно,
И запах трав, и в блеске даль [13. Т. 1. С. 366].
Флоренция Гумилева - это не только «настоящий» и «вечный» город, это не только горы, Арно, розовый миндаль и даль в блеске, но это еще и место оживающего прошлого, времен казненного флорентийского проповедника и двух костров, напоминающих зверей:
Один - как шкура леопарда,
Разнообразен, вечно нов.
Там гибнет «Леда» Леонардо Средь благовоний и шелков [Там же].
Другой, зловещий и тяжелый,
Как подобравшийся дракон,
Шипит: «Вотще Савонаролой
Мой дом державный потрясен» [Там же].
Именно такая противоречивая Флоренция запечатлелась в сердце Гумилева: прошлая и настоящая, ликующая и скорбящая. Произведение поражает узнаваемой простотой, безыскусственностью ароматов города цветов, естественными запахами воды, реки, травы, которым противостоят запахи «благовоний», как у Мережковского («...пахнет, как из лавки продавца духов»).
Однако здесь присутствуют не ароматы старинных картин, как у автора романа «Воскресшие боги» («...запах влажной пыли, влажный как у ирисов, смешанный с едва уловимым свежим запахом лака и красок очень старых картин»), а запахи дыма и гари от костров, пожирающих картину Леонардо и Савонаролу. Они напоминают и о костре, на котором был казнен флорентийский проповедник в первом стихотворении цикла А. Блока («Там, где святой монах сожжен»), и о дровах, горящих в камине у И. Анненского и порождающих воспоминания о городе цветов («В камине вьется золотая / Змея, змеей перевитая» [9. С. 75]), и о горячке, в которой пребывает герой А. Толстого в конце поэмы («...меня - то жаром жгло, / То вздрагивал я, словно от морозу...»).
Эталонное описание ароматов Флоренции, на наш взгляд, содержится именно в романе Д.С. Мережковского «Воскресшие боги». Оно обусловлено мыслью автора о бессмертии Флоренции и одного из ее символов - картины Леонардо да Винчи «Джоконда». Город цветов вечен в равной степени, как вода, источник жизни, и старинная картина, запечатлевшая жизнь. Мысль о несокрушимости истинных произведений искусства и Флоренции представлена также в воспоминаниях А.К. Толстого и его поэме «Портрет», хотя соображения героя, мальчика, названного произведения и самого автора, зрелого человека, отличаются друг от друга. Поиски гармонии героем поэмы оборачиваются обретением ее автором в конце его жизни, вопреки надвигавшейся смерти. Для И. Анненского, А. Блока и Н. Гумилева образ Флоренции с ее ароматами дисгармоничен, контрастен, так как запахи, свидетельствующие о благополучии и неизменной жизни, остались в прошлом, а в настоящем буйствуют ароматы, говорящие о бездуховности и неотвратимой смерти.
Литература
Толстой А.К. Собрание сочинений : в 4 т. М., 1980. Т. 4.
Батюшков К.Н. Сочинения : в 2 т. М., 1989. Т. 1.
ДельвигА.А. Сочинения. Л., 1986.
Тютчев Ф.И. Фет А.А. Стихотворения. М., 1988.
Гиппиус З. Живые лица: Воспоминания. Тбилиси, 1991.
Мережковский Д.С. Воскресшие боги (Леонардо да Винчи). М., 1993.
Памятники культуры. Новые открытия. Письменность. Искусство. Археология : ежегодник. 1981. Л., 1983.
Некрасова Е.А. А. Фет, И. Анненский: Типологический аспект описания. М., 1991.
Анненский И. Стихотворения и трагедии. Л., 1990.
Блок А. Собрание сочинений : в 6 т. Л., 1983.
Блок А. Собрание сочинений : в 6 т. М., 1971.
Николай Гумилев в воспоминаниях современников. Париж ; Нью-Йорк ; Дюссельдорф, 1989.
ГумилевН. Сочинения : в 3 т. М., 1991.
References
Tolstoy, A.K. (1980) Sobranie sochineniy: v 4 t. [Collected works: in 4 vols]. Vol. 4. Moscow: Pravda.
Batyushkov, K.N. (1989) Sochineniya: v 2 t. [Compositions: in 2 vols]. Vol. 1. Moscow: Khudozhestvennaya literatura.
Delvig, A.A. (1986) Sochineniya [Works]. Leningrad: Khudozhestvennaya literatura.
Tyutchev, F.I. & Fet A.A. (1988) Stikhotvoreniya [Poems]. Moscow: Khudozhestven- naya literatura.
Gippius, Z. (1991) Zhivye litsa: Vospominaniya [Living Persons: Memories]. Tbilisi: Merani.
Merezhkovskiy, D.S. (1993) Voskresshie bogi (Leonardo da Vinchi) [The Resurrected Gods (Leonardo da Vinci)]. Moscow: Khudozhestvennaya literatura.
Nauka. (1983) Pamyatniki kul'tury. Novye otkrytiya. Pis'mennost'. Iskusstvo. Arhe- ologiya: ezhegodnik. 1981 [Monuments of culture. New discoveries. Writing. Art. Archeology: Yearbook. 1981]. Leningrad: Nauka.
Nekrasova, E.A. (1991) A. Fet, I. Annenskiy: Tipologicheskiy aspekt opisaniya [A. Fet, I. Annensky: a typological aspect of description]. Moscow: Nauka.
Annenskiy, I. (1990) Stikhotvoreniya i tragedii [Poems and tragedies]. Leningrad: So- vetskiy pisatel'.
Blok, A. (1980-1983) Sobranie sochineniy: v 61. [Collected works: in 6 vols]. Leningrad: Khudozhestvennaya literatura.
Blok, A. (1971) Sobranie sochineniy: v 6 t. [Collected works: in 6 vols]. Moscow: Pravda.