красного словца, не воображением, не мечтою, а душою, сердцем, кровью любил русскую природу и все хорошее и прекрасное, что, как зародыш, как возможность, живет в натуре русского селянина. Не на словах, а на деле сочувствовал он простому народу в его горестях, радостях и наслаждениях. Он знал его быт, его нужды, горе и радость, прозу и поэзию его жизни, - знал их не понаслышке, не из книг, не через изучение, а потому, что сам, и по своей натуре и по своему положению, был вполне русский человек. Он носил в себе все элементы русского духа, в особенности страшную силу в страдании и в наслаждении, способность бешено предаваться и печали и веселию и вместо того, чтобы падать под бременем самого отчаяния, способность находить в нем какое-то буйное, удалое, - размашистое упоение, а если уже пасть, то спокойно, с полным сознанием своего падения, не прибегая к ложным утешениям, не ища спасения в том, чего не нужно было ему в его лучшие дни. В одной из своих песен он жалуется, что у него нет воли,
Чтоб в чужой стороне На людей поглядеть; Чтоб порой пред бедой За себя постоять; Под грозой роковой Назад шагу не дать;
И чтоб с горем, в пиру, Быть с веселым лицом; На погибель итти -
Песни петь соловьем. {133}
Нет, в том не могло не быть такой воли, кто в столь мощных образах мог выразить свою тоску по такой воле...
Нельзя было теснее слить своей жизни с жизнию народа, как это само собою сделалось у Кольцова. Его радовала и умиляла рожь, шумящая спелым колосом, и на чужую ниву смотрел он с любовию крестьянина, который смотрит на свое поле, орошенное его собственным потом. Кольцов не был земледельцем, но урожай был для него светлым праздником: прочтите его "Песню пахаря" и "Урожай". Сколько сочувствия к крестьянскому быту в его "Крестьянской пирушке" и в песне "Что ты спишь, мужичок":
Что ты спишь, мужичок! Ведь уж лето прошло, Ведь уж осень на двор Через прясло глядит; Вслед за нею зима В теплой шубе идет,
Путь снежком порошит, Под санями хрустит. Все соседи на них Хлеб везут, продают, Собирают казну, Бражку ковшиком пьют.
Кольцов знал и любил крестьянский быт так, как он есть на самом деле, не украшая и не поэтизируя его. Поэзию этого быта нашел он в самом этом быте, а не в риторике, не в пиитике, не в мечте, даже не в фантазии своей, которая давала ему только образы для выражения уже данного ему действительностию содержания. И потому в его песни смело вошли и лапти, и рваные кафтаны, и всклокоченные бороды, и старые онучи - и вся эта грязь превратилась у него в чистое золото поэзии. Любовь играет в его песнях большую, но далеко не исключительную роль: нет, в них вошли и другие, может быть, еще более общие элементы, из которых слагается русский простонародный быт. Мотив многих его песен составляет то нужда и бедность, то борьба из копейки, то прожитое счастье, то жалобы на судьбу-мачеху. В одной песне крестьянин садится за стол, чтобы подумать, как ему жить одинокому; в другой выражено
раздумье крестьянина, на что ему решиться - жить ли в чужих людях, или дома - браниться с стариком-отцом, рассказывать ребятишкам сказки, _ботеть_, стереться. Так, говорит он, хоть оно и не тово, но уж так бы и быть, да кто пойдет за нищего? "Где избыток мой зарыт лежит?" И это раздумье разрешается в саркастическую русскую иронию:
Куда глянешь, - всюду наша степь, На горах - леса, сады, дома; На дне моря - груды золота,
Облака идут - наряд несут!.. {134}
Но если где идет дело о горе и отчаянии русского человека - там поэзия Кольцова доходит до высокого, там обнаруживает она страшную силу выражения, поразительное могущество образов.
Пала грусть-тоска тяжелая На кручинную головушку; Мучит душу мука смертная, Вон из тела душа просится.
И какая вместе с тем сила духа и воли в самом отчаянии:
В ночь, под бурей, я коня седлал, Без дороги в путь отправился - Горе мыкать, жизнью тешиться,
Сзлою долей переведаться...
Ипосле этой песни ("Измена суженой") прочтите песню "Ах, зачем меня" - какая разница! Там буря отчаяния сильной мужской души, мощно опирающейся на самое себя; здесь грустное воркование горлицы, глубокая, раздирающая душу жалоба нежной женской души, осужденной на безвыходное страдание.
Когда форма есть выражение содержания, она связана с ним так тесно, что отделить ее от содержания, значит уничтожить самое содержание; и наоборот: отделить содержание от формы, значит уничтожить форму. Это живая связь, или лучше сказать, это органическое единство и тождество идеи с формою и формы с идеею бывает достоянием только одной гениальности. Простой талант всегда опирается или преимущественно на содержание, и тогда его произведения не долговечны со стороны формы, или преимущественно блистает формою, и тогда его произведения эфемерны со стороны содержания; но главное, и в том и в другом случае богатые мыслию или щеголяющие внешнею красотою, они лишены оригинальности формы, свидетельствующей о самобытности мысли. Здесь-то всего яснее и открывается, что обыкновенный талант основан на способности подражания, на способности увлечения образцами, и в этом заключается причина недолговечности, а чаще всего и эфемерности таланта. И потому оригинальность есть не случайное, но необходимое свойство гениальности, есть черта, которая отделяет гениальность от простой талантливости или даровитости. Но эта оригинальность, прежде всего поражающая читателя в языке поэта, не должна быть искусственною или изысканною: тогда она увлекает только на минуту и потом тем более делается предметом осмеяния и презрения, чем больше сперва имела успеха. Поэт должен быть оригинален, сам не зная как, и если должен о чем-нибудь заботиться, так это не об оригинальности, а об истине выражения: оригинальность придет сама собою, если в таланте поэта есть гениальность. Истинная оригинальность в изобретении, а следовательно, и в форме, возможна только при верности поэта действительности и истине.
Такою оригинальностию Кольцов обладал в высшей степени. С этой стороны его песни смело можно равнять с баснями Крылова. Даже русские песни, созданные народом, не могут равняться с песнями Кольцова в богатстве языка и образов, чисто русских. Это естественно: в народных песнях заключаются только элементы народного духа и поэзии, но в них нет художественности, под которою должно разуметь целость, единство, полноту, оконченность и выдержанность мысли и формы. Многие русские песни имеют значение только в пении, а в
чтении почти, или и вовсе, лишены смысла; другие при богатстве наивных поэтических образов не чужды прозаических выражений и слабых мест, и только очень немногие, и то не вполне, удовлетворяют более или менее богатством содержания при силе выражения. Из поэтов только Мерзляков, л то в одной только песне, и то не вполне, умел приблизиться к языку народному без изысканности, народному не внешним только образом, но и внутренно; умел сохранить силу чувства и избежать будуарной сентиментальности романса - в песне: "Чернобровый, черноглазый". По крайней мере следующие стихи из этой песни нельзя не признать удивительными.
Воет сыр-бор за горою, Метелица в поле; Встала вьюга, непогода, Запала дорога... {135}
Кольцов, напротив, никогда не проговаривается против народности ни в чувстве, ни в выражении. Чувство его всегда глубоко, сильно, мощно и никогда не впадает в сентиментальность, даже и там, где оно становится нежным и трогательным. В выражении он также верен русскому духу. Даже в слабых его песнях никогда не найдете фальшивого русского выражения; но лучшие его песни представляют собою изумительное богатство самых роскошных, самых оригинальных образов в высшей степени _русской_ поэзии. С этой стороны язык его столько же удивителен, сколько и неподражаем. Где, у кого, кроме Кольцова, найдете вы такие обороты, выражения и образы, какими, например, усыпаны, так сказать, две песни Лихача Кудрявича? У кого, кроме Кольцова, можно встретить такие стихи:
Грудь белая волнуется,
Что реченька глубокая -
Песку со дна не выкинет.
В лице огонь, в глазах туман...
Смеркает степь, горит заря...
На гумне - ни снопа, В закромах - ни зерна: На дворе, по траве, Хоть шаром покати. Из клетей домовой Сор метлою посмел И лошадок, за долг, По соседям развел.
Иль у сокола Крылья связаны, Иль пути ему Все _заказаны_?
Не держи ж, пусти, дай волюшку Там опять мне жить, где хочется, _Без талана - где таланится, Молодым кудрям счастливится_.
Отчего ж на свет Глядеть хочется, Облететь его Душа просится? {136}
Мы не выбирали этих отрывков, но брали, что прежде попадалось на глаза. Выписывать все хорошее, значило бы большую часть пьес Кольцова в одной и той же книге напечатать
вдвойне. И потому мы не войдем в подробный разбор отдельных пьес. Скажем просто: если бы Кольцов написал только такие пьесы, как "Совет старца", "Крестьянская пирушка", "Размышление поселянина", "Два прощания", "Размолвка", "Кольцо", "Песня старика", "Не шуми ты, рожь", "Удалец", "Ты не пой, соловей", "Песня пахаря", "Не на радость, не на счастие", "Всякому свой талан", две песни о Грозном, "Я любила его", "Что он ходит за мной", "Нынче ночью к себе", - и тогда в его таланте нельзя было бы не признать чего-то необыкновенного. Но что же сказать о таких пьесах, как "Урожай", "Молодая жница", "Косарь", "Раздумье селянина", "Горькая доля", "Пора любви", "Последний поцелуй", "В поле ветер веет", "Песня разбойника", "Тоска по воле", "Говорил мне друг прощаючись", "Без ума, без разума", "Разлука", "Расчет с жизнию", "Перепутье", "Дуют ветры", "Грусть девушки", "Доля бедняка", "Ты прости-прощай", "Расступитесь, леса темные", "Как здоров да молод"? - Такие пьесы громко говорят сами за себя, и кто бы не увидал в них огромного таланта, с тем нечего и слов тратить - с слепыми о цветах не рассуждают. Что же касается до пьес: "Лес" (посвященный памяти Пушкина), две песни Лихача Кудрявича, "Ах, зачем меня", "Измена суженой", "Деревенская беда", "Бегство", "Путь", "Что ты спишь, мужичок", "В непогоду ветер", "Дума сокола", "Светит солнышко", "Так и рвется душа", "Много есть у меня", "Не весна тогда", "Хуторок" и "Ночь" - эти пьесы принадлежат не только к лучшим пьесам Кольцова, но и к числу замечательнейших произведений русской поэзии. Мы не говорим уже о неподражаемом превосходстве собственно лирических песен - талант Кольцова был, по преимуществу, лирический: но не можем не указать на повествовательный характер пьес: "Измена суженой", "Деревенская беда", "Бегство", обе песни Лихача Кудрявича, и на страстно-драматический характер пьес "Хуторок" и "Ночь".
Почти все песни Кольцова писаны правильным размером; но этого вдруг не заметишь, а если заметишь, то не без удивления. Дактилическое окончание ямбов и хореев и полурифма вместо рифмы, а часто и совершенное отсутствие рифмы, как созвучия слова, но взамен всегда рифма смысла или целого речения, целой соответственной фразы - все это приближает размер песен Кольцова к размеру народных песен. Кольцов не имел ясного понятия о версификации и руководствовался только своим слухом. И потому без всякого старания и даже совершенно бессознательно умел он искусно замаскировать правильный размер своих песен, так что его и не подозреваешь в них. Притом он придал своему стиху такую оригинальность, что и самые размеры кажутся совершенно оригинальными. И в этом отношении, как и во всем другом, подражать Кольцову невозможно: легче сделаться таким же, как он, оригинальным поэтом, нежели в чем-нибудь подделаться под него. С ним родилась его поэзия, с ним и умерла ее тайна.
Некоторые песни Кольцова положены на музыку многими нашими композиторами. Жаль, что это большею частию не лучшие его песни, что произошло, вероятно, оттого, что песни Кольцова были доселе рассеяны во множестве периодических изданий. Теперь выходом в свет этой книги музыкальному таланту предоставляется прекрасное поприще для состязания с поэтическим талантом. Русские звуки поэзии Кольцова должны породить много новых мотивов национальной русской музыки. {137} И придет время, когда песни Кольцова пройдут в народ и будут петься на всем пространстве беспредельной Руси, как некогда пройдут в народ и будут заучены им наизусть басни Крылова...
К третьему разряду произведений Кольцова принадлежат _думы_ - особый и оригинальный род стихотворений, созданный им. Эти думы далеко не могут равняться в достоинстве с его песнями; некоторые из них даже слабы, и только немногие прекрасны. В них он силился выразить порывания своего духа к знанию, силился разрешить "вопросы, возникавшие в его уме. И потому в них естественно представляются две стороны: _вопрос_ и _решение_. В первом отношении некоторые думы прекрасны, как, например, "Великая тайна", "Неразгаданная истина", "Молитва", "Вопрос". Так, например, что может быть прекраснее этих стихов, проникнутых глубокой мыслию, выраженною поэтически и страстно:
Спаситель, спаситель! Чиста моя вера, Как пламя молитвы! Но, боже, и вере Могила темна!
Что слух мой заменит?
Потухшие очи? Глубокое чувство Остывшего сердца? Что будет жизнь духа Без этого сердца? {138}
Но во втором отношении эти думы, естественно, не могут иметь никакого значения. Сильный, но не развитый ум, томясь великими вопросами и чувствуя себя не в силах разрешить их, обыкновенно старается успокоить себя или какою-нибудь риторическою фразою о высшем мире, или ироническою выходкою против слабости ума человеческого, как, например, сделал это Кольцов в думе "Неразгаданная истина", которая оканчивается так:
Подсеку ж я крылья Дерзкому сомненью, Прокляну усилья К тайнам провиденья. Ум наш не шагает Мира за границу, Наобум мешает С былью небылицу.
Это случилось и случается и с великими мыслителями, когда они брались или берутся за вопросы выше их времени или выше их самих. Кольцов, с его вопросами, не мог быть ни в каких отношениях ни с каким веком: они были важны только для него, и тем труднее было ему решать их. Но самый вопрос излагается у него часто с необыкновенною поэзиею, доходящею до высокого (sublime {Высокое, возвышенное (термин эстетики). - Ред.}); чтобы убедиться в этом, стоит только прочесть его "Великую тайну". Несмотря на мистическую темноту выражения, которая иногда доходит до решительной бессмыслицы, как, например, в трех первых стихах думы "Божий мир", и естественная причина которой была та, что поэт больше ощущал и чувствовал, или, лучше сказать, больше предощущал и предчувствовал сердцем, нежели сознавал умом то, что хотел выразить словом, - несмотря на эту мистическую темноту, почти во всех его думах есть поэзия и мысли, и выражения. Многие осуждали Кольцова за этот род стихотворений, видя в них претензии полуграмотного прасола на философское умничанье. Да если вспомнить, мало ли за что не осуждали Кольцова эти "многие" - даже за то, что в беседах он сидел не все молча, но иногда осмеливался высказывать свое мнение о предмете общего разговора. Этою строгостию к Кольцову особенно отличались умные и образованные люди, книжники, литераторы, полулитераторы и литературщики. И поделом ему: как было сметь ему, безграмотному мещанину, удостоенному за его талант чести быть принятым в общество умных людей, - как было ему, при них, "сметь свое суждение иметь"!.. Люди с книжным, вычитанным умом, с готовыми суждениями о чем угодно никогда не поймут, чтобы человек с высшею натурою, но обделенный образованием, мог на своем странном языке вслух выговаривать то, что глубоко запало в его душу и сильно заняло его ум; никогда не растолкуете вы им, что такой человек и ошибается-то лучше, нежели как они говорят дело, потому что он ошибается _посвоему_, а они говорят чужое.
Особенное достоинство дум Кольцова заключается в их чисто русском, народном языке. Кольцов не по кокетству таланта, а по необходимости прибегал к этому складу. В своих думах Кольцов - русский простолюдин, ставший выше своего сословия настолько, чтобы только увидеть другую, высшую сферу жизни, но не настолько, чтобы овладеть ею и самому совершенно отрешиться от своей прежней сферы. И потому он по необходимости говорит ее понятиями и ее языком об увиденной им вдали сфере других, высших понятий; но потому же он в своих думах искренен и истинен до наивности, что и составляет главное их достоинство. Хотя песни Кольцова были бы понятны и доступны для нашего простого народа, но все же они были бы для него гораздо высшею школою поэзии, а следовательно, чувств и понятий, нежели поэзия народных песен, - и потому были бы очень полезны для нравственного и эстетического его образования. Таким же точно образом думы Кольцова, изложенные образами и складом чисто, русским и представляющие собою первую высшую ступень простого русского человека в