Отвечая на первый вопрос, необходимо иметь в виду, что гунъани выступали как средство воспитания и обучения монахов, помимо диалогов они включали в себя и рассказы о поступках наставников в качестве положительных примеров, и рассказы о поступках нерадивых монахов в качестве «антипримеров» [1, с. 36]. Поучительная история о том, как рьяный конфуцианец и противник буддизма якобы вступил на путь просветления, по всей видимости, должна была демонстрировать и подтверждать генеральную идею школы Чань: на пути к просветлению «нет никакой разницы, чем ты занимаешься, являешься ли монахом или мирянином, какое конкретно учение исповедуешь. Важно лишь одно -- чистота твоего сердца-сознания, незатронутость его «путами мира»» [1, с. 27]. Кроме этого, не исключается и чисто социальная причина: усилить значимость своего учения, включив в круг своих адептов таких известных уже современникам критиков буддизма, как «вице министр Хань Юй».
Что касается второго вопроса о достоверности сведений, содержащихся в этих притчах, то здесь необходимо вспомнить, что дословно «гунъань» означает «общественные записи» или «общедоступные записи о типичных случаях» [1, с. 7], что это не вымышленные истории, а именно прецедентные случаи, которые записывалась учениками чаньских мастеров, их основные действующие лица -- реальные исторические личности, т. е. в основе гунъаня лежит реальная история. Отсюда мы можем сделать следующие выводы. Во-первых, сам жанр юйлу свидетельствует о том, что история общения Хань Юя с чаньским монахом не вымышленная, что она действительно имела место, тем более что, как указывалось ранее, она подтверждается и другими источниками. Во-вторых, само общение Хань Юя с Да-дянем в содержательном плане, по всей видимости, все-таки было не заурядным, не мимолетным и в этом смысле прецедентным, раз оно привлекло внимание чаньских учеников. И, в-третьих, сам факт общения конфуцианца с буддийским монахом, по-видимому, уже не вызывал удивления у современников, был вполне типичным событием того времени.
В то же время надо понимать, что не все сведения, зафиксированные в гунъанях, -- исторический факт. Учитывая, что многие юйлу записывались через столетия после жизни самих чаньских мастеров, в них далеко не все аутентично [1, с. 35-36], к тому же любая история, описанная в гунъанях, будет являться чаньской трактовкой того или иного события. Так, уже сама причина, по которой Хань Юй оказался в ссылке в Чаочжоу, интерпретируется чаньскими авторами именно в необходимом им ракурсе. Известно, что в ссылке Хань Юй оказался вследствие своей записки «О кости Будды», которую он подал на имя императора. Эта записка -- острый социально-политический и социально-экономический трактат, в котором Хань Юй, как чиновник, объясняет императору, чем грозит государству процветание такой религии, как буддизм. Конфликт Хань Юя с императором, можно сказать, затрагивает сферу управления государством, политическую идеологию и экономическую политику, вообще не касается религиозной сферы, как это представлено в первой притче. Исходя из этого, можно предположить, что и все остальные описываемые в притчах события, в том числе и становление Хань Юя на путь просветления, несколько преувеличены чаньскими авторами и интерпретированы в нужном им свете.
Заключение
конфуцианский буддийский религия
Таким образом, гунъани «Собраний», описывающие отношения конфуцианца Хань Юя и чаньского монаха Да-дяня, предоставляют дополнительный материал, позволяющий судить о том, как существовала буддийская религия в танском обществе на уровне отдельного индивида. Тот факт, что персонажами юйлу в этот период являются не только чаньские наставники и их ученики, но и чиновники конфуцианцы, свидетельствует о том, что буддизм охватил своим влиянием достаточно широкие слои населения, и независимо от сословной принадлежности на индивидуальном уровне любой мог приобщиться к буддизму.
Литература
1. Маслов А. А., Логинова Е. С. Лучшие притчи дзэн: обычные истории о людях необычных. Ростов н/Д.: Феникс; Краснодар: Неоглори, 2009. 342 с.
2. Hartman, Ch. Han Yь and the T'ang Search for Unity. Princeton: Princeton University Press, 1986. 460 с.
3. Линь-цзи лу / вступ. ст., пер. с кит., коммент. и граммат. очерк И. С. Гуревич. СПб.: Петербургское востоковедение, 2001. 272 с.
4. Хань Юй цюаньцзи. Шанхай: Шанхай гуцзи чубаньшэ. 1997. 390 с.
5. Хань Юй, Лю Цзунъюань. Избранное / пер. И. Соколовой. М.: Художественная литература, 1979. 230 с.
6. Сюй Кэ. Лунь Хань Юй юй фосэн цзяован // Хань Юй яньцзю луньвэньцзи. Гуанчжоу, 1988. С. 64-74.
7. Хань Юй ши вэнь и ши [Стихи и проза Хань Юя с переводом и комментариями] / сост. Цзоу Цзиньсянь. Харбин: Хэйлунцзян жэньминь чубаньшэ, 1985. 311 с.
8. Бянь Сяосюань, Чжан Цинхуа, Янь Ци. Хань Юй пинчжуань [Биография Хань Юя с комментариями]. Нанкин: Наньцзин дасюэ чубаньшэ, 1998. 586 с.
9. Янгутов Л. Е. Единство, тождество и гармония в философии китайского буддизма. Новосибирск: Наука, 1995. 224 с.
10. Янгутов Л. Е. Традиции Праджняпарамиты в Китае. Улан-Удэ: Изд-во Бурят. гос. ун-та, 2007. 272 с.
11. Нестеркин С. П. Концепция речи в философии чань-буддизма // Вестник Бурятского государственного университета. 2010. № 8. С. 22-27.