III
Чего хочу?.. Чего?.. О, так желаний много, Так к выходу их силе нужен путь, Что, кажется порой, их внутренней тревогой Сожжется мозг и разорвется грудь.
Чего хочу? -- всего, со всею полнотою!
Яжажду знать, я подвигов хочу! Еще хочу любить с безумною тоскою, Весь трепет жизни чувствовать хочу!
А втайне чувствую, что все желанья тщетны, И жизнь скупа, и внутренно я хил; Мои стремления замолкнут безответны.
В попытках я запас растрачу сил.
Ясам себе кажусь, подавленный страданьем. Каким-то жалким, маленьким глупцом, Среди безбрежности затерянным созданьем, Томящимся в брожении пустом...
Дух вечности обнять за раз не в нашей доле, А чашу жизни пьем мы по глоткам; О том, что выпито, мы все жалеем боле. Пустое дно все больше видно нам;
И с каждым днем душе тяжеле устарелость, Больнее помнить, и страшней желать, И кажется, что жизнь -- отчаянная смелость, Но биться пульс не может перестать.
И дальше я живу в стремленьи безотрадном, И жизни крест беру я на себя И весь душевный жар несу в движеньи жадном, За мигом миг хватая и губя.
И все хочу!.. Чего?.. О, так желаний много, Так к выходу их силе нужен путь, Что, кажется порой, их внутренней тревогой Сожжется мозг и разорвется грудь.
IV
Как школьник на скамье, опять сижу я в школе И с жадностью внимаю и молчу;
Пусть длинен знанья путь, но дух мой крепок волей, Не страшен труд -- я верю и хочу.
Вокруг все юноши: учительское слово, Как я, они все слушают в тиши; Для них все истина, им все еще так ново,
В них судит пыл неопытной души.
Но я уже сюда явился с мыслью зрелой, Сомнением испытанный боец, Но не убитый им... Я с призраками смело И искренно расчелся наконец;
Яотстоял себя от внутренней тревоги, С терпением пустился в новый путь
И не собьюсь теперь с рассчитанной дороги -- Свободна мысль, и силой дышит грудь.
Что Мефистофель мой, завистник закоснелый? Отныне власть твою разрушил я. Болезненную власть насмешки устарелой;
Яскорбью многой выкупил себя.
Теперь товарищ мне иной дух отрицанья; Не тот насмешник черствый и больной, Но тот всесильный дух движенья и созданья, Тот вечно юный, новый и живой.
В борьбе бесстрашен он, ему губить -- отрада, Из праха он все строит вновь и вновь, И ненависть его к тому, что рушить надо, Душе свята, так, как свята любовь.
Быть может, многие из нас приготовлены теперь к тому, чтобы слышать другие речи, в которых слабее отзывалось бы мученье внутренней борьбы, в которых раньше и всевластнее являлся бы новый дух, изгоняющий Мефистофеля,-- речи человека, который становится во главе исторического движения с свежими силами; но когда-то мы услышим такие речи?-- да и в самом ли деле многие из нас приготовлены к тому, чтобы слышать и понять их? И те, которые действительно готовы, знают, что если они могут теперь сделать шаг вперед, то благодаря тому только, что дорога проложена и очищена для них борьбою их предшественников, и больше, нежели ктонибудь, почтут деятельность своих учителей. Онегин сменился Печориным, Печорин -- Бельтовым и Рудиным. Мы слышали от самого Рудина, что время его прошло; но он не указал нам еще никого, кто бы заменил его, и мы еще не знаем, скоро ли мы дождемся ему преемника. Мы ждем еще этого преемника, который, привыкнув к истине с детства, не с трепетным экстазом, а с радостною любовью смотрит на нее; мы ждем такого человека и его речи, бодрейшей, вместе спокойнейшей и решительнейшей речи, в которой слышалась бы не робость теории перед жизнью, а доказательство, что разум может владычествовать над жизнью, и человек может свою жизнь согласить с своими убеждениями.
И вот потому-то между прочим, что он один из представителей своей эпохи, г. Огареву принадлежит почетное место в истории русской литературы -- слава, которая суждена очень немногим из нынешних деятелей. Есть у него и
другие права -- о них мы отчасти говорим в наших "Очерках" и подробнее будем говорить когда-нибудь, при первой возможности.
Но мы все говорим об историческом значении деятельности г. Огарева, а еще не сказали своего мнения о чисто поэтическом достоинстве его стихотворений. Правда, кто знает, что такое истинная слава, тот право на доброе слово истории поставит выше всякого блеска. Но ведь историческое значение поэта должно же отчасти основываться на чисто поэтическом достоинстве его произведений. Мы не касались этой стороны произведений г. Огарева, потому что надеемся через несколько времени поместить статью, в которой будет разобран поэтический талант г. Огарева.
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые опубликовано в "Современнике", 1856, No 9.
Чернышевский воспользовался выходом поэтического сборника Н. П. Огарева (1813--1877) не только для того, чтобы по достоинству оценить его литературное творчество: в условиях суровых цензурных запретов критик сумел определить общественно-историческое значение деятельности Огарева, выразить свое отношение к великому другу Огарева -- Герцену, который находился в эмиграции и имя которого называть в печати было запрещено.
В этом отношении примечателен комментарий к целиком цитируемому стихотворению "Старый дом" -- вдохновенному рассказу поэта о дружбе с Герценом. Как и в "Очерках гоголевского периода русской литературы", где Герцен имеется в виду под словами "друзья г-на Огарева", Чернышевский от имени нового поколения деятелей русского народно-освободительного движения признает историческую заслугу своих предшественников, деятелей 1840-х годов, отдает им должное и призывает их скорее избавиться от либеральных иллюзий, безоговорочно стать на сторону русской демократии.
Последний абзац статьи принадлежит И. И. Панаеву (1812--1862), беллетристу и журналисту, издателю -- с 1847 года -- совместно с Некрасовым журнала "Современник".