Что же касается представительства интересов, ситуация не выглядит однозначной. Как пишет М.К. Горшков, в том, что российское общество не стало обществом полного институционального доверия, свидетельствует опыт восприятия недавней еще перестройки, где девизом выступала демократизация всех, но эту позицию поддерживает только 19 % россиян [7, с.106]. Даже если идея была правильной, то страна оказалась не готовой к возникающим трудностям (17 %) [7, с.107]. Зато для большинства перестройка было сознательным обманом общества со стороны переродившейся верхушки КПСС (35 %) и был задан такой темп перестройки, которую общество не могло переварить (34 %).
Можно предположить, что институционально перестройка оставила в сознании российского общества негативный след: внедрение политических институтов сопряжено с экономическими и политическими коллапсами или является обманом определенных групп политиков. Демократизация, таким образом, не связывается с перестройкой и поэтому политические институты не воспринимаются как те структуры, участие в которых приводит к осуществлению и реализации демократических идеалов и ценностей. В. В. Петухов подчеркивает, что для россиян важнее всего правовая основа демократического государства и возможность самовыражения, высказывания мнений, в том числе на выборах [8, с. 19].
Можно констатировать, что в целом в российском обществе проецируется позитивная оценка политических институтов как формы политического самовыражения, но эта позиция не закрепляется в том, что называется стремление оберегать, совершенствовать или влиять на функционирование политических институтов. Скорее всего, мы имеем дело с принятием формулы выборной демократии как наиболее устойчивой для презентации мнения общества. Что же касается отдельных групп, групповых интересов, то им отказывается в праве быть коллективными, и реализация считается более приемлемой через неформальные институты. Использование формальных ресурсов может восприниматься как несправедливость, проявление неравенства, так как неравенство доступа к институциональным ресурсам по социальному, территориальному, политическому критериям определяет то, что в политических институтах не видится возможность для каждой группы артикулировать или, тем более, реализовать собственные интересы, особенно в полиэтничном социуме [9].
Эта позиция закрепляется еще и тем, что опекунские ожидания по отношению к государству, как гаранту всеобщего блага, поддерживает высокий уровень подозрений по отношению к тому, что отдельная социальная группа может воспользоваться близостью к власти для того, чтобы закрепить собственные групповые интересы. Следует также отметить, что в этой ситуации показатель ответственности за то, что происходит вокруг, связан с трактовкой политических институтов как преимущественно выборных. 37 % россиян ощущают ответственность только за то, что происходит у них на работе, 26 % - в их городе или селе; но за ситуацию в стране значительную и полную ответственность ощущают еще меньше - 17 % [10, с. 65]. политический российское общество доверие
Полагая, что политическая система российского общества прошла путь политической транзиции, и как пишет немецкий исследователь К. фон Байми, но страдает отсутствием толерантности граждан из-за неэффективности политической системы [11, с.95], можно сделать следующие выводы. Во-первых, институциональное доверие к политической системе зависит от того, как воспринимается государство. Если по отношению к государству установился консенсус, то политические институты, как индикаторы политической системы, вызывают критику. Принимаемая немецким исследователем толерантность в широком российском варианте может трактоваться как адаптация к изменениям в политической системе, но при низком уровне легитимации.
Короче говоря, политическая система замыкается на государстве как носителе идеи всеобщего блага. Политические институты не определяются в качестве артикуляции представительства интересов в силу того, что воспринимаются как структуры, основанные профессиональными политиками и государственными бюрократами. Вместе с тем, очевиден поворот в стремлении представительства интересов. Не говоря о российском бизнес-сообществе, которое наладило достаточно устойчивые механизмы политического формального и неформального лоббирования [12], интерес вызывает так называемый российский средний класс - группа лиц, которая находится в становлении социальной субъектности.
Такая конфигурация взглядов приводит к тому, что российский средний класс не является аналогом западного класса с гражданскополитическими добродетелями, заинтересован в стабильности политической системы, определяет то, что средний класс не сформулировал желание иметь институты самостоятельного политического представительства. Считая, что главным является влияние на ситуацию в ближайшем окружении, представители среднего класса выступают за усиление влияния института политических прав, но не склонны отдавать предпочтение институтам партийности.
Налагая ограничения на деятельность политической оппозиции в качестве системной, тем самым собственное представительство видится в том, чтобы быть услышанными государством, а не отдельными политическими структурами. Поэтому говорить о перспективах формирования влиятельной политической силы, представляющей интересы среднего класса, не приходится. В большей степени представители среднего класса заинтересованы в том, чтобы через политические институты донести позицию до государства при том условии, чтобы государство уважало и защищало интересы отдельной личности.
Выступая в целом за развитие правового государства, отношение россиян к политическим институтам дифференцируется в зависимости от того, в какой степени политические институты могут содействовать реализации провозглашенных политических предпочтений. Поэтому политическая активность ранжируется в рамках участия в выборах и, гораздо в меньшей степени, в самостоятельных или уличных акциях (55 % : 5 %) [8, с.65]. Примечательно, что россияне в целом не являются сторонниками политического радикализма. 61 % допускают приемлемым сбор подписей под обращением к властям, в то время как бойкот властей, пикеты и демонстрация, захват зданий осуждаются от 52 % до 77 % россиян [8, с.69].
Бедные слои российского общества являются вынужденными патерналистами, то есть, характеризуя состояние бедных слоев, можно говорить о том, что для них жизненные трудности приводят к добровольной политической изоляции. Занимая позицию поддержки государства, как гаранта минимальных социальных прав (63 %) [13, с. 44], представители бедных не готовы на радикальные действия, так как старшее поколение действует по схеме ожидания помощи со стороны государства, в то время как российская молодежь не демонстрирует позицию политической активности в силу ухода в различные формы девиантного и полудевиантного поведения. Характерно, что только 2 % молодых людей планируют вступление в политические партии при ухудшении социально-экономических условий жизни [7, с. 17].
При том, что политический радикализм не коррелирует с позицией толерантности к политической системе, не связан с уходом на социальный микроуровень, возникает ситуация институционального абсентеизма; для большинства россиян важно, чтобы было государство, но они бы не заметили, если бы исчезли или распались определенные политические институты. Как пишет Д. Кола, мы имеем дело с относительной фрустрацией [14, с.123].
Политические практики, как поведенческие стратегии, основываются на степени интеграции в сети неформального политического доверия. Такими Кола называет католическое общество 50-х - 60-х годов ХХ века во Франции [14, с. 122]. В России наблюдается определенная архаизация политики, когда политические институты «замещаются» субститутами, использующими институциональные ресурсы, но не соответствующие критериям формальных институтов. Данная ситуация выражается в том, что для россиян политические институты формальны, то есть одобряется декларированное существование, однако в отношении реализации конкретных интересов просматривается стремление использовать неформальные механизмы.
Применительно к контексту исследования можно говорить о том, что, так как политические институты не воспринимаются как структура открытого доступа, то есть не способствуют снижению негативного влияния (негласных ограничений) и не являются гарантами позитивного влияния обеспечения верховенства законов, отношение к совершенствованию политических институтов не содержит императив обязательного участия. В этом смысле не работают механизмы, которые максимизировали принцип политического равенства. Применяемым инструментом выступают механизмы эмоционального характера и позиция президенциализма, того, что публичная политика не представляет интересы некоторых групп.
Литература
1. Куда идет Россия? Власть, общество, личность. М., 2000.
2. Россия реформирующаяся. Вып. 11. М., 2012.
3. Тхагапсоев Х.Г., Черноус В.В. Реинтеграция постсоветской России: преграду и пути преодоления // Научная мысль Кавказа. 2013. № 4. - С. 15.
4. Пути России: существующие ограничения и возможные варианты. М., 2004. - С. 27.
5. Бурдье П. Социология политики. М., 1993. - С. 103.
6. Свобода. Равенство. Братство. М., 2007. - С. 218.
7. Горшков М. К. Российское общество как оно есть. М., 2011.
8. Петухов В.В. Демократия участия и политическая трансформация России. М., 2007.
9. Дегтярев А.К., Черноус В.В. Гражданская идентичность в пространстве националистического дискурса // Изв. вузов. СевероКавказский регион. Общ. науки. 2011. № 3.
10. Дискин И. Россия, которая возможна. М., 2011. - С. 65.
11. Повороты истории. Т. 2. М., 2005. - С. 95.
12. Крамарова Е.Н.Социальная ответственность бизнеса в сфере культуры // Изв. вузов. Северо-Кавказский регион. Общ. науки. 2013. № 5.
13. Бедность в России. М., 2013. - С. 44.
14. Кола Д. Политическая социология. М., 2001. - С. 123.