ФРАКИЙСКИЕ ЭЛЕГИИ*
Стихотворения Виктора Теплякова, 1836.
В наше время молодому человеку, который готовится посетить великолепный Восток, мудрено, садясь на корабль, не вспомнить лорда Байрона и невольным сочувствием не сблизить судьбы своей с судьбою Чильд-Гарольда. Ежели, паче чаяния, молодой человек еще и поэт и захочет выразить свои чувствования, то как избежать ему подражания? Можно ли за то его укорять? Талант неволен, и его подражание не есть постыдное похищение — признак умственной скудости, но благородная надежда на свои собственные силы, надежда открыть новые миры, стремясь по следам гения,— или чувство, в смирении своем еще более возвышенное: желание изучить свой образец и дать ему вторичную жизнь.
Нет сомнения, что фантастическая тень Чильд-Гарольда сопровождала г. Теплякова на корабле, принесшем его к фракийским берегам. Звуки прощальных строф
Adieu, adieu, my native land!
<см. перевод>
отзываются в самом начале его песен:
Плывем!.. бледнеет день; бегут брега родные, Златой струится блеск по синему пути; Прости, земля! прости, Россия; Прости, о родина, прости!
Но уже с первых стихов поэт обнаруживает самобытный талант:
Безумец! что за грусть? в минуту разлученья Чьи слезы ты лобзал на берегу родном?
Чьи слышал ты благословенья?
Одно минувшее мудреным, тяжким сном В тот миг душе твоей мелькало,
Июности твоей избитый бурей челн,
Ибездны, перед ней отверстые, казало! —
Пусть так! но грустно мне! Как плеск угрюмых волн Печально в сердце раздается!
Как быстро мой корабль в чужую даль несется! О, лютня странника, святой от грусти щит, Приди, подруга дум заветных!
Пусть в каждом звуке струн приветных К тебе душа моя, о родина, летит!
I
Пускай на юность ты мою Венец терновый наложила — О мать! душа не позабыла
Любовь старинную твою!
Теперь — сны сердца, прочь летите! К отчизне душу не маните!
Там никому меня не жаль! Синей, синей, чужая даль! Седые волны, не дремлите!
II
Как жадно вольной грудью я Пью беспредельности дыханье! Лазурный мир! в твоем сиянье Сгорает, тонет мысль моя! Шумите, парусы, шумите! Мечты о родине, молчите: Там никому меня не жаль! Синей, синей, чужая даль! Седые волны, не дремлите!
III
Увижу я страну богов; Красноречивый прах открою: И зашумит передо мною Рой незапамятных веков!
Гуляйте ж, ветры, не молчите! Утесы родины, простите!
Там никому меня не жаль! Синей, синей, чужая даль! Седые волны, не дремлите!
Тут есть гармония, лирическое движение, истина чувств!
Вскоре поэт плывет мимо берегов, прославленных изгнанием Овидия; они мелькают перед ним на краю волн,
Как пояс желтый и струистый.
Поэт приветствует незримую гробницу Овидия, стихами слишком небрежными:
Святая тишина Назоновой гробницы
Громка, как дальний шум победной колесницы!
О, кто средь мертвых сих песков Мне славный гроб его укажет? Кто повесть мук его расскажет — Степной ли ветр, иль плеск валов,
Иль в шуме бури глас веков?.. Но тише... тише... что за звуки? Чья тень над бездною седой Меня манит, подъемля руки, Качая тихо головой?
У ног лежит венец терновый (!),
Влучах сияет голова, Белее волн хитон перловый,
Святей их ропота слова.
И под эфирными перстами О древних людях, с их бедами, Златая лира говорит.
Печально струн ее бряцанье:
Внем сердцу слышится изгнанье;
Внем стон о родине звучит, Как плач души без упованья.
Тишина гробницы, громкая, как дальний шум колесницы; стон, звучащий, как плач души;
слова, которые святее ропота волн... всё это не точно, фальшиво или просто ничего не значит.
Грессет в одном из своих посланий пишет:
Je cesse d’estimer Ovide,
Quand il vient sur de faibles tons
Me chanter, pleureur insipide,
De longues lamentations. <см. перевод>
Книга Tristium <см. перевод> не заслуживала такого строгого осуждения. Она выше, по нашему мнению, всех прочих сочинений Овидиевых (кроме «Превращений»). Героиды, элегии любовные и самая поэма «Ars amandi», <см. перевод> мнимая причина его изгнания, уступают «Элегиям понтийским». В сих последних более истинного чувства, более простодушия, более индивидуальности и менее холодного остроумия. Сколько яркости в описании чуждого климата и чуждой земли! Сколько живости в подробностях!
Икакая грусть о Риме! Какие трогательные жалобы! Благодарим г. Теплякова за то, что он не ищет блистать душевной твердостию на счет бедного изгнанника, а с живостию заступается за него.
Иты ль тюремный вопль, о странник! назовешь
Ласкательством души уничиженной? — Нет, сам терновою стезею ты идешь, Слепой судьбы проклятьем пораженный!..
Подобно мне (Овидию), ты сир и одинок меж всех,
Изнаешь сам хлад жизни без отрады; Огнь сердца без тепла, и без веселья смех,
Иплач без слез, и слезы без услады!
Песнь, которую поэт влагает в уста Назоновой тени, имела бы более достоинства, если бы г. Тепляков более соображался с характером Овидия, так искренно обнаруженным в его плаче. Он не сказал бы, что при набегах гетов и бессов поэт
Радостно на смертный мчался бой.
Овидий добродушно признается, что он и смолоду не был охотник до войны, что тяжело ему под старость покрывать седину свою шлемом и трепетной рукою хвататься за меч при первой вести о набеге (см. Trist. Lib. IV. El. l). <см. перевод>
Элегия «Томис» оканчивается прекрасными стихами:
«Не буря ль это, кормчий мой? Уж через мачты море хлещет,
Ипред чудовищной волной, Как пред тираном раб немой,
Корабль твой гнется и трепещет!»
...............
...............
...............
«Вели стрелять! быть может, нас Какой-нибудь в сей страшный час Корабль услышит отдаленный!» —
Игрянул знак... и всё молчит, Лишь море бьется и кипит, Как тигр бросаясь разъяренный;
Лишь ветра свист, лишь бури вой, Лишь с неба голос громовой Толпе ответствуют смятенной.
«Мой кормчий, как твой бледен лик!»
— Не ты ль дерзнул бы в этот миг, О странник! буре улыбаться? — «Ты отгадал!..» Я сердцем с ней Желал бы каждый миг сливаться;
Желал бы в бой стихий вмешаться!.. Но нет,— и громче, и сильней Святой призыв с другого света, Слова погибшего поэта Теперь звучат в душе моей!
Вскоре из глаз поэта исчезают берега, с которых низвергаются в море воды семиустного Дуная.
Как стар сей шумный Истр! чела его морщины Седых веков скрывают рой:
Во мгле их Дария мелькает челн немой, Мелькают и орлы Трояновой дружины. Скажи, сафирный бог, над брегом ли твоим,
По дебрям и горам, сквозь бор необозримый, Средь тучи варваров, на этот вечный Рим Летел Сатурн неотразимый? — Не ты ль спирал свой быстрый бег Народов с бурными волнами,
И твой ли в их крови не растопился брег,
Племен бесчисленных усеянный костями?
Хотите ль знать, зачем, куда И из какой глуши далекой Неслась их бурная чреда, Как лавы огненной потоки?
— Спросите вы, зачем к садам,
К богатым нивам и лугам По ветру саван свой летучий
Мчат саранчи голодной тучи: — Спросите молнию, куда она летит, Откуда ураган крушительный бежит, Зачем кочует вал ревучий!
Следует идиллическая, немного бледная картина народа кочующего; размышления при виде развалин Венецианского замка имеют ту невыгоду, что напоминают некоторые строфы из четвертой песни «Чильд-Гарольда», строфы, слишком сильно врезанные в наше воображение. Но вскоре поэт снова одушевляется.
Улегся ветер; вод стекло Ясней небес лазурных блещет;
Повисший парус наш, как лебедя крыло, Свинцом охотника пронзенное, трепещет. Но что за гул?.. как гром глухой, Над тихим морем он раздался:
То грохот пушки заревой, Из русской Варны он примчался! О радость! завтра мы узрим
Страну поклонников пророка; Под небом вечно голубым Упьемся воздухом твоим, Земля роскошного Востока! И в темных миртовых садах,
Фонтанов мраморных при медленном журчанье При соблазнительных луны твоей лучах, В твоем, о юная невольница, лобзанье Цветов родной твоей страны, Живых восточных роз отведаем дыханье И жар, и свежесть их весны!..
Элегия «Гебеджинские развалины», по мнению нашему, лучшая изо всех. В ней обнаруживается необыкновенное искусство в описаниях, яркость в выражениях и сила в мыслях. Пользуясь нам данным позволением, выписываем большую часть этой элегии.
Столбов, поникнувших седыми головами, Столбов у Тленности угрюмой на часах, Стоящих пасмурно над падшими столбами — Повсюду сумрачный Дедал в моих очах!
...............
...............
...............
Дружины мертвецов гранитных! Не вы ли стражи тех столбов, На коих чудеса веков, Искусств и знаний первобытных
Рукою Сифовых начертаны сынов?.. Как знать, и здесь былой порою, Творенья, может быть, весною,
Род человеческий без умолку жужжал —