Фактически после 1885 г. случайных людей среди губернских прокуроров уже не встречалось. Выступая на публичных и состязательных судебных процессах, они оказывались в центре общественного внимания и должны были владеть ораторским искусством, безупречной логикой и прочными юридическими познаниями. Ведь, как писал А.Ф. Кони, «основные черты слагавшегося русского типа обвинителя были... спокойствие, отсутствие личного озлобления против подсудимого, опрятность приёмов обвинения, чуждая и возбуждению страстей, и искажению данных дела, и, наконец, полное отсутствие лицедейства в голосе, в жесте и в способе держать себя на суде. На обязанности его лежит сгруппировать и проверить всё, изобличающее подсудимого, и, если подведённый им итог с необходимым и обязательным учётом всего, говорящего в пользу обвиняемого, создаст в нём убеждение в виновности последнего, заявить о том суду. Сделать это надо в связном и последовательном изложении, со спокойным достоинством исполняемого долга, без пафоса, негодования и преследования какой-либо иной цели, кроме правосудия».
Судя по публикациям в местной прессе, западносибирские губернские прокуроры 1880--1890-х гг. вполне соответствовали данному образу. Так, 18 ноября 1886 г. в Тобольском губернском суде, где рассматривались преступления окружного исправника Б.И. Красина, «прокурор в своей обвинительной речи выяснил данные, осветил их и, коснувшись характеристики лихоимства в Сибири, указал, какой громадный вред приносит оно целому обществу. Прокурор Газенвинкель, действительно, потрудился над этим делом, изучил его и своею ясною и прочувствованною речью произвёл глубокое впечатление как на самих судей, так и на защитника Красина, его самого и всю публику». В Томском губернском суде 16 июня 1887 г. после доказательной и продолжительной речи А.А. Орлова против убийц куща Б. Кана потребовалось даже сделать перерыв в заседании. По словам журналиста, «интерес к этому делу был возбуждён и потому ещё, что в роли обвинителя являлся сам прокурор, речь которого, по делу о подлогах бывшего секретаря Томского окружного полицейского управления Любарского, была памятна всем слышавшим её, и многим желалось послушать ещё раз талантливого оратора».
Вместе с тем и в 1880--1890-е гг. прокурорам, сделавшимся передовым отрядом бюрократии края, приходилось сталкиваться с недостатками архаичной административной системы. Едва ли не самым заметным, но и столь же безуспешным направлением их деятельности оставалась борьба с давно и прочно укоренившимся невежеством полицейских чинов. В первых же Циркулярных распоряжениях Газенвинкеля отмечалось, что в полиции совершенно не понимали требований закона 25 февраля 1885 г., изменившего порядок расследования преступлений, и продолжали направлять материалы дознаний и предварительных следствий не товарищам прокурора, а своему начальству или напрямую в судебные учреждения. Но и за последующее десятилетие ничего не изменилось: последний тобольский губернский прокурор Камышанский незадолго до введения в Сибири Судебных уставов 1864 г. указывал на аналогичные нарушения судопроизводства.
Непригодность полиции к ведению следственных действий и малочисленность представителей прокуратуры при расширении круга их обязанностей делали положение безвыходным. Подводя итоги проведённой в 1892 г. ревизии, Бутовский признал сибирскую прокуратуру «прекрасной» по своему личному составу, но обречённой «на безмолвное созер0ание следственной части» и «заваленной непомерным трудом, превосходящим всё», что ему доводилось видеть за 30 лет службы в судебном ведомстве. Губернские прокуроры остро сознавали своё бессилие. Коваленскому удалось существенно снизить число неоконченных расследований в Тобольской губ. (с 14 825 до 5 216 производств только за восемь меся0ев 1894 г.), и, по свидетельству губернатора Н.М. Богдановича, «значение и сила уголовной репрессии значительно увеличились». Однако сам прокурор считал, что предпринятые им меры имели значение «лишь в смысле спасения» следствия «от окончательной гибели».
Неудивительно, что губернские прокуроры больше других местных чиновников настаивали на необходимости коренных изменений, но перед распространением на Сибирь Судебных уставов 1864 г. они же сделались решительными критиками того порядка проведения реформы, который был намечен в Министерстве юстиции. При этом они демонстрировали незаурядный профессионалам, знание местных реалий, ответственность, опытность и чутьё. Так, Газенвинкель выступал против возникшей в Петербурге идеи соединить в руках будущих сибирских мировых судей следовательские и судебные функции. Коваленский разработал «Проект положения о судебном устройстве в Тобольской губернии» и объяснительную записку к нему, в которой критиковал замысел министра Н.В. Муравьёва приблизить правосудие к населению при помощи усиления подвижности судебных учреждений края. Коваленский предвидел, что интенсификация судейских командировок не приведёт к желаемым результатам, но вызовет лишь «значительную трату времени» и будет «невыгодно отражаться на успешности работы». На плечи Витте как последнего томского губернского прокурора легла реализация реформы. Занимаясь разделением губернии на мировые и следственные участки, он выяснил, что предусмотренный штат новых судебных учреждений не сможет удовлетворить потребности региона, где требовалось не 34, а не менее 50 мировых судей.
Деятельность сибирских судебных учреждений после 1897 г. показала поразительную дальновидность губернских прокуроров. Любопытно, что появление чиновников нового поколения, образованных и профессионально подготовленных, стремившихся обеспечить благополучие населения и соблюдение законности, существенно меняло вектор развития даже тех институтов, которые были унаследованы от дореформенной эпохи.