В настоящее время, с нашей точки зрения, весьма затруднительно выявить идеологические напряженности внутри российской политической системы. В путинский период борьба политических партий, социальных групп или групп интересов в идеологическом поле была полностью нивелирована. Наблюдаемые тенденции к нарастанию разночтений и основных подходов и принципов дальнейшего развития страны внутри политической элиты также носят неидеологический характер. Попытки последних двух лет создать и поддержать если и не идеологическое разнообразие, то хоть сколько-нибудь весомую альтернативу в партийном спектре носят исключительно номинальный и декоративный характер и по-прежнему существенно не влияют на политические процессы в России.
В этой связи весьма интересной нам представляется концепция российских авторов [12] тотальной и частичной идеологии, основанная на анализе трудов К. Мангейма. Говоря о тотальной идеологии, авторы отмечают, что в данном случае «речь идет о некотором неуловимом идеологическом фантоме, который либо может предполагаться, либо реконструироваться в исторических изысканиях» [12. C. 24]. Тотальную идеологию, с нашей точки зрения, можно обозначить как национальное сознание, образ мира, разделяемый государством, нацией и отдельными индивидами. По своему объему понятие «тотальная идеология» во многом совпадает с понятием «культура», поскольку предстает как некий субстрат воспроизводства конкретных форм поведения и деятельности и находит свое выражение в традиции. Концептуализация тотальной идеологии может осуществляться, как отмечают авторы, лишь при наличии определенного «социального запроса». Именно тотальная идеология задает границы в идеологическом пространстве, внутри которого и ведется борьба частичных идеологий за общественную поддержку и признание. Выходя далеко за пределы «политического», тотальная идеология символически поддерживает и структурирует универсум, являясь при этом самовоспроизводящейся системой.
Частичная (или партийная, политическая) идеология является рациональным продуктом макрогруппы, отражающим её представления о круге вопросов, касающихся воспроизводства власти, целей и действий для их реализации. Отмечается, что партийная политическая (даже консервативная) идеология декларирует радикальные изменения в социально-политическом пространстве, и, таким образом, частичная идеология всегда направлена на динамику социально-политической системы. Идеологическая дискуссия поддерживает динамическое равновесие системы в целом и остается продуктивной до тех пор, пока какая-либо одна частичная идеология не начинает претендовать на национальный статус.
Особая проблема заключается именно в претензиях одной частичной идеологии на статус идеологии государственной. Государству отводятся функции гаранта взаимодействия частичных партийных идеологий в границах политико-культурного шаблона. При максимуме силовой поддержки в структуре частичной идеологии «начинают преобладать политические компоненты, идеи борьбы за власть, вполне уместные для политических партий, но отнюдь не перекрывающие всю совокупность отношений «людей к действительности и друг к другу» [12. C. 15]. Частичная идеология становится по-настоящему политической, и это меняет структуру идеологических взаимодействий в обществе.
Строго следуя предложенной схеме, мы могли бы сказать, что свои претензии на статус национальной идеологии в российском политическом пространстве реализовала партийная идеология «Единой России». Партия власти изначально несла в себе политические и силовые ресурсы для того, чтобы артикулировать свои интересы на государственном уровне. Однако специфика партогенеза и его идеологическое обеспечение делают подобный вывод неадекватным реальным политическим процессам 2000-х гг.
Трудностью для реализации либерального проекта «на русской почве» в пореформенный период стала давняя проблема организации жизни многонациональной страны. На стыке веков запрос на «национальную идею» (и её воплощение в государственной идеологии) стал формироваться в первую очередь в государственных структурах, а не в обществе. Потребность в консолидирующей идеологии обусловливалась и многочисленными кризисами в экономической и социально-политической сферах, когда на фоне общей рекламизации политики, с одной стороны, и бюрократизации, с другой, идеологический механизм стал для власти практически единственным способом объяснения и символизации политической динамики.
В 1999 г. сразу две политические партии - «Отечество» (ОВР) и «Единство» - позиционировали себя как партии власти. Тяготея к единому символическому центру, ни одна из них не предлагала четкой идеологической платформы. Выдвижение в 2000 г. Владимира Путина на президентский пост стало определенным толчком для последующей управляемой консолидации центристских сил. Героизация образа нового президента на первоначальном этапе основывалась в основном на борьбе с террористической угрозой и угрозой территориальной целостности страны. Таким образом, в образе сильного лидера воплотилась «национальная идея» - «Великая и сильная Россия» [13].
Определение и формулирование основных положений национальной идеологии было осуществлено государством, которое «заинтересовано в ее формировании как главного компонента духовной инфраструктуры, определяющего отношения между властью и населением» [12. C. 17]. Помимо мировоззренческих функций, которые способствуют интеграции и консолидации российского общества, идеология, выступающая объектом государственной политики, задает необходимые рамки понимания и восприятия происходящих социально-политических процессов, а также способов действия в политическом пространстве. Изменения 2000-2008 гг., произошедшие в политической системе, централизация институционального контроля, выстраивание вертикали власти, изменение избирательных принципов также получили свою легитимность посредством транслируемой идеологии. Был реализован традиционный для России сценарий развития, когда идеологическая модель насаждается сверху и реализуется через партии, молодежные организации и бюрократический аппарат.
Именно вокруг фигуры президента в 2003 г. была выстроена идейная платформа партии «Единая Россия». Верховная власть (следовательно, государство) сохраняла формальную «беспартийность», тогда как сама партия стала своего рода материальной базой для внедрения и функционирования идеологического конструкта, мобилизационным ресурсом для широких масс населения.
Сама современная идеологическая система в политическом процессе уже не обладает доктринальностью и жесткостью формы. Идейные тезисы «партии большинства» трансформируются в зависимости от внешне- и внутриполитических процессов. Традиционно в идеологический конструкт включаются образы «своих и чужих». И если в 90-е гг. бинарная оппозиция в идеологии выстраивалась по отношению к «коммунистическому прошлому», «тоталитарной эпохе», то идеология 2000-х определила в качестве врага «либералов», «прозападные силы» и, собственно, сам образ Запада, одновременно «сращиваясь» с «героическим прошлым». При наличии в идеологии традиционных символических конструктов, обеспечивающих смысловую ориентацию большей части населения, она предстает как своего рода «открытая» оперативная система, подчиняющаяся прагматическим целям власти.
То есть мы не можем говорить о гомогенной идеологической системе, определяющей надлежащее восприятие всех проявлений политического. Современная идеология - трансформирующаяся система, реагирующая на актуальные вопросы и вызовы мультикультурного общества, в российском контексте ориентированная на традиционные формы символизации.
Власть, как и социальная структура, тяготеет к унификации политического пространства, предоставляя «правила игры в политику». Формально в нынешней России власть стремится к «объективности», избавляясь от последних остатков сакральности. Однако же, определяя себя исключительно функционально и выражая идеологию посредством политических и социальных институтов, действующих в рамках заданной идеологической ценностной системы, непременно возвращается к необходимости подтверждения аутентичности харизмы и опирается на традиционализм русского политического сознания.
В данной связи А. Соловьев пишет о «невозможности» идеологии в постиндустриальных обществах, поскольку она «оказывается слишком неприспособленной для сплочения в единых политических формах культурного многообразия уходящего от индустриализма общества» [14. C. 71]. С одной стороны, индивидуализация восприятия политики, характерная для обществ постмодерна, ведет к атомизации личности и выключению индивида из политических взаимосвязей - с другой. Дистанцированность общества от власти, столь же традиционная для России, позволяет эти тенденции сегментации столь же эффективно использовать в политическом процессе. «Активизируя» идеологически сформированные образы и смысловые коннотации на любом из необходимых этапов процесса, к примеру выборах, власть обеспечивает идентификацию населения «здесь и сейчас», тогда как в остальное время взаимоотношения элит и масс строятся на основе лояльности.
Для уточнения содержания понятия «постмодерн» обратимся к следующей его трактовке: «Социальный постмодернизм отрицает возможность целостного представления об обществе, не приемлет идею прогрессивного развития последнего, не видит смысла в социальном действии, осуществляет деконструкцию социальных связей и, в конечном итоге, провозглашает неизбежность постепенного распада социума, заменяя его фрагментарной виртуальной реальностью (симулякром)» [15. C. 84].
Итак, размытость национальной идеологии или отсутствие идеологии как рациональной концептуализированной системы у «партии власти», с нашей точки зрения, не только не отменяют, но и увеличивают роль идеологии в современном политическом процессе. «Суверенная демократия» или «российский консерватизм» «Единой России» - симулякры, отражающие событийность, имеющую исключительно символическое существование, при этом «любая идентичность в системе отсчета постмодерна невозможна, ибо невозможна финальная идентификация, т.к. понятия в принципе не соотносимы с реальностью» [16]. Фрагментация социального и политического пространства, идейная дезинтеграция позволяют в замещенной виртуальной реальности именно идеологическим симулякрам наиболее эффективно реализовать прагматические цели власти как осуществление единичного проекта.
Таким образом, виртуальность политики как социальной системы поддерживается идеологической матрицей, структурирующей смыслы и ограничивающей область возможных коннотаций. В процессуальном аспекте посредством идеологии обеспечивается воспроизводство властных отношений во времени, политическое пространство становится так или иначе обозначенным и свершившимся.
Литература
1. Сорокин П.А. Социальная и культурная динамика. СПб.: РХГИ, 2000. 1054 с.
2. Штомпка П. Социология социальных изменений. М.: Аспект Пресс, 1996. 416 с.
3. Мельвиль А.Ю. Опыт теоретико-методологического синтеза структурного и процедурного подходов к демократическим транзитам // Полис. 1998. №2. С. 6-38.
4. Гирц К. Идеология как культурная система // НЛО. 1998. №29. С. 7-38.
5. Eagleton T. Ideology: An Introduction. London: Verso, 1991.
6. Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ. Сравнительное изучение цивилизаций. М.: Аспект Пресс. 1999. 416 с.
7. Freeden M. Ideologies and Political Theory: A Conceptual Approach. Oxford, 1996.
8. Парсонс Т. О структуре социального действия. М.: Академический Проспект, 2000. 880 с.
9. Оукшот М. Рационализм в политике и другие статьи / Пер. с англ. М.: Идея-пресс, 2002. 288 с.
10. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М.: Медиум, 1995. 323 с.
11. Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. М.: Академия, 1999. 783 с.
12. Барботько Л.М., Войтов В.А., Мирский Э.М. Тотальная идеология против тоталитарного государства // Вопросы философии. 2000. №11. С. 12-27.
13. См., напр.: Проект доклада Совета по национальной стратегии о «стратегическом императиве» развития России «Национальная стратегия и повестка дня второго срока президента Владимира Путина» // http://osada.sova-center.ru/archive
14. Соловьев А.И. Политический облик постсовременности: очевидность явления // Общественные науки и современность. 2001. №5. С. 66-81.
15. Ваторопин А.С. Религиозный модернизм и постмодернизм // Социс. 2001. №11. С. 84-92.
16. Постмодернизм: Энциклопедия. Мн.: Интерпрессервис; Книжный Дом, 2001.