Жизнь в затворничестве для Сергия - постоянная борьба с самим собой, своими сомнениями: Жизнь его была трудная <... > внутренней борьбой, которой он никак не ожидал [19. С. 354]. Это было почти постоянным состоянием его, очень строга его самооценка: Не величественный я человек, а жалкий, смешной [19. С. 354]. Постоянными размышлениями и молитвами ему удается обрести неустойчивое равновесие; это равновесие помогают поддерживать сами движения, связанные с совершением молитвы: опустился на колени тем привычным правильным движением, в котором, в движении самом, он находил утешение и удовольствие [19. С. 355].
Апогеем борьбы становится эпизод с посещением кельи затворника красавицей Маковкиной, которая становится для Сергия живым олицетворением дьявольского, сильного искушения: Сомневаться после этого в том, что это был дьявол, а не простая, добрая, милая, робкая женщина, нельзя было [19. С. 356]. Фокус оценочности переносится во внешнюю по отношению к главному герою среду: Маковкина разглядывает затворника, обращая внимание на его внешность и пытаясь понять, что испытывает этот человек, будучи монахом, рядом с ней и к чему это может привести. Отец Сергий в восприятии женщины: простое, благородное и страстное лицо; был прекрасен в ее глазах; вьющиеся с проседью волосы головы и бороды, правильный тонкий нос и, как угли, горящие глаза; прелестный, поразительный,
странный, привлекательный мужчина [19. С. 357359]. Эта внешняя оценка контрастирует с внутренней самооценкой героя (см. выше) и оказывается средством перенесения внутренней борьбы героя с собственными сомнениями во внешнюю борьбу со сторонним влиянием: внутренние противоречия Сергия объективируются, если можно так выразиться, в образе женщины, сознающей свою власть над ним и пользующейся ею (зная, что он слышит ее смех и что смех этот подействует на него именно так, как она этого хотела, она засмеялась громче, и смех этот, веселый, натуральный, добрый, подействовал на него, и именно так, как она этого хотела [19. С. 358]). Эта женщина персонифицирует один из главных соблазнов для Сергия - соблазн плоти. И победить его возможно через плоть (выставил палец над огнем, в конце концов отрубил себе сустав указательного пальца, буквально выполнив заповедь: Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну (Евангелие от Матфея 5: 29)).
После этого случая затворник становится старцем- чудотворцем, способным наложением рук и молитвой исцелять болящих. При своем первом исцелении отец Сергий воспринимает себя как ничтожное орудие, избранное Богом. Но со временем - с увеличением количества приходящих за благословением это осознание сменилось мыслью о том, что он был светильник горящий; самое обыкновенное состояние его было: усталость и умиление перед собой за эту усталость [19. С. 365]. Наступает момент, когда при нем самом вслух его называют святым - и это совпадает с его внутренним самоощущением. В самом начале этого превращения отец Сергий чувствовал, как уничтожалась его внутренняя жизнь и заменялась внешней; как внутреннее переходило во внешнее; ему становится тяжело уединение, всегда служившее возможностью самосознания, чего не хватает ему теперь. Толпа, ждущая его благословения, была давно знакома и неинтересна, но приятна ему [19. С. 364].
Трансформация внутреннего мира героя, как и ранее, представляется на основе семантической сетки имен прилагательных, формирующих для читателя смысловую почву для понимания причины грехопадения святого в глазах людей отца Сергия - такого необыкновенного угодника и прямо чудотворца. И эта семантическая сетка имеет причинноследственную основу. Сами прилагательные становятся двунаправленным смысловым фокусом: прилагательное появляется в тексте как следствие оценки и самооценки человека, события, положения дел; оно же задает смысловую перспективу текста, предопределяя своим значением оценочный фон последующего повествования.
«Раб божий». Нравственное возрождение главного героя и его по-настоящему нравственное возвышение после тягостного проступка и бегства из того места, где за ним закрепилась слава как о святом и чудотворце, связано с полным переосмыслением и, как следствие, переоценкой жизни, собственного предназначения. Это происходит после встречи Сергия со своей двоюродной сестрой Пашенькой - Прасковьей Михайловной. Пашенька - худенькая девочка, с большими кроткими глазами и жалким, робким лицом; никогда не забыть нельзя этой ее кривой, доброй, покорной улыбки [19. С. 372]; в замужестве и вдовстве - несчастная, безвкусная, ничтожная и жалкая [19. С. 373]; Прасковья Михайловна в момент встречи с ней - старая, высохшая, сморщенная, с худой, высохшей шеей с выдающимися жилами за ушами и пучком редких полуседых, полурусых волос [19. С. 373, 377]. Преобладающая оценочная коннотация в обрисовке образа - жалкая, несчастная. Именно у нее просит Сергий помощи, представ перед ней, как он сам говорит, как не святой человек, даже не простой, рядовой человек: я грешник, грязный, заблудший, гордый грешник, хуже, не знаю, всех ли, но хуже самых худых людей [19. С. 376]. Оценочная коннотация близка той, которая проявлена в характеристике Пашеньки. Существенным отличием оказывается оценочное отношение к окружающим людям. Для отца Сергия окружающие - это фон, на котором он взращивает и тешит собственное самолюбие: Все это было давно знакомо и неинтересно отцу Сергию. Он знал, что от этих лиц он ничего не узнает нового, что лица эти не вызовут в нем никакого религиозного чувства, но он любил видеть их, как толпу, которой он, его благословение, его слово было нужно и дорого, и потому он и тяготился этой толпой, и она вместе с тем была приятна ему [19. С. 366]. В Пашеньке самоуничижение и очень строгая самооценка уживалась с врожденной добротой и милосердием, сострадательным отношением к людям, даже к тем близким, которые отравляют ее жизнь. Это не меняет ее сущности. О себе она говорит: прожила самую гадкую, скверную жизнь [19. С. 376]; с пьющим мужем были ужасные сцены [19. С. 377]; после смерти мужа особенно плоха, беспомощна была [19. С. 377]; в церковной жизни не участвует, потому что оборванной идти совестно перед дочерью, внучатами, а новенького нет; в молитве нет настоящего чувства [19. С. 378]. И в то же время: Она не могла физически почти переносить недобрые отношения между людьми. Ей так ясно было, что от этого ничто не может стать лучше, а все будет хуже. Да этого она даже не думала, она просто страдала от вида злобы, как от дурного запаха, резкого шума, ударов по телу [19. С. 374]. И поэтому Пашенька упрекает себя в том, что не могла успокоить пьющего мужа. О пьянице-зяте, нигде не работающем, отзывается как о хорошем, но только несчастном, больном человеке; люди, не связанные с ней даже родством или мало знакомые, - это начальник такой милый на последнем месте работы зятя; одна славная девочка, добрая, хорошая девочка из числа ее учениц, с которыми она занимается музыкой; их родители - Они все такие добрые ко мне. И, вновь урезонивая саму себя, она говорит, что жаловаться на жизнь нет причин: слава Богу, внуки все славные, здоровые, и жить еще можно [19. С. 377, 378].
Этот контраст оценки других людей и самооценки Пашеньки - Прасковьи Михайловны помогают отцу Сергию осознать, в чем заключается его собственная ошибка, и выбрать свой дальнейший путь. Один из итогов этого выбора - его отказ от любого личного имени: «раб божий» отвечает он на вопрос о том, кто он, при встрече с путешественником-французом в сопровождении семьи помещика. Так же рабом божьим он называет себя и тогда, когда его задерживают за бродяжничество и ссылают в Сибирь. Финальная часть текста лишена явно выраженной оценочности во многом за счет того, что здесь не использованы имена прилагательные: В Сибири он поселился на заимке у богатого мужика и теперь живет там. Он работает у хозяина в огороде и учит детей, и ходит за больными [19. С. 381] (ср. с насыщенной оценочностью в самом начале повести, где используется большое количество аксиологически маркированных лексем, в том числе и имен прилагательных).
Резюме. Имя прилагательное в художественном тексте - это не просто одно из средств художественной выразительности или средство создания образной детализации. Область его смыслового проявления выходит далеко за рамки простой обрисовки образа. Имя прилагательное имеет самое непосредственное отношение к формированию смысловых отношений, доминантными среди которых закономерно являются причинно-следственные отношения. В смысловой организации текста имя прилагательное становится фокусом средоточия левосторонних и правосторонних текстовых связей, оно вбирает в себя предыдущий контекст и открывает смысловую перспективу последующего контекста для читателя. Появление какого-либо прилагательного в характеристиках того или иного компонента художественного мира произведения обусловлено логикой повествования. Само оно становится средством объяснения сюжетных поворотов, связанных с мотивами поступков персонажей. Адъективные комплексы, объединенные некой семантической основой, участвуют в формировании и структурировании сюжета и жанрово-композиционных фрагментов. Специфической особенностью функционирования прилагательных в тексте является взаимопроникновение и взаимообусловленность в их семантике каузального и оценочного компонентов: `герой совершает тот или иной поступок, потому что он такой-то'; `герой такой-то, потому что он совершает те или иные поступки' - такими «наивными» формулировками можно эксплицировать этот аспект. Причинно-следственный континуум художественного текста, таким образом, формируется во многом благодаря этой специфичности имени прилагательного, семантика которого имеет, как представляется, собственно каузативную природу.
прилагательное причинный следственный художественный
ЛИТЕРАТУРА
1. Гальперин И.Р. Текст как объект лингвистического исследования. М.: Наука, 1981. 140 с.
2. Валгина Н.С. Теория текста. М.: Логос, 2003. 280 с.
3. Дымарский М.Я. Проблемы текстообразования и художественный текст. М.: КомКнига, 2006. 296 с.
4. Вихрян О.Е. Языковые средства выражения авторской модальности в романе И.А. Бунина «Жизнь Арсеньева»: автореф. дис.... канд.
филол. наук. М., 1990. 13 с.
5. Попова Е.А. Авторская модальность как средство выражения антропоцентричности текста: автореф. дис..канд. филол. наук. Липецк,
1996. 22 с.
6. Кузнецова А.В. Авторская модальность художественного текста в парадигме нарратологии // Актуальные проблемы филологии и педаго
гической лингвистики. 2019. № 4. С. 164-170.
7. Чернявская Е.А. Оценка и оценочность в языке художественной речи: на материале поэтического, прозаического и эпистолярного насле
дия А.С. Пушкина: дис.... канд. филол. наук. Брянск, 2001. 270 с.
8. Бабенко Л.Г. Оценочный фактор в формировании модального пространства текста // Оценки и ценности в современном научном позна
нии: сб. науч. тр. / под ред. С.С. Ваулиной, В.И. Грешных. Калининград: Изд-во РГУ им. И. Канта, 2009. С. 133-142.
9. Масленникова Е.М. Оценочность и интерпретирующий диапазон художественного текста // Вопросы когнитивной лингвистики.
2015. № 3 (44). С. 39-46.
10. Клименко К.В. Оценочность как особый прием субъективации и как способ передачи авторской позиции (на материале автобиографических текстов Ю.М. Нагибина) // Сибирский филологический журнал. 2015. № 3. С. 215-222.
11. Акимова Г.Н. Экспрессивные свойства синтаксических структур // Предложение и текст: семантика, прагматика и синтаксис. Л.: Изд-во Ленинград. ун-та, 1988. С. 15-20.
12. Маслова В.А. Лингвистический анализ экспрессивности художественного текста. Минск: Высш. шк., 1997. 156 с.
13. Прудникова И.А. Эмоциональность как категория художественного текста (на материале романа М.А. Шолохова «Тихий Дон»): авто- реф. дис.... канд. филол. наук. М., 2011. 21 с.
14. Трубкина А. И. Эмоциональность и экспрессивность художественного текста: функционально-прагматический аспект // Вестник Пятигорского государственного университета. 2017. № 4. С. 219-222.
15. Евтюхин В. Б. Группировка полей обусловленности: причина, условие, цель, следствие, уступка // Теория функциональной грамматики. Локативность. Бытийность. Посессивность. Обусловленность. СПб.: Наука, 1996. С. 138-174.
16. Оркина Л.Н. Синтаксические структуры с семантикой обусловленности в современном русском языке: учеб. пособие. СПб.: САГА, 2010. 332 с.
17. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений: в 90 т. М., 1952. Т. 51.
18. Добробабина О.Ю. Повесть Л.Н. Толстого «Отец Сергий»: трансформация житийного жанрового канона // Вісник Дніпропетровського університету імені Альфреда Нобеля. Сер. Філологічні науки. 2013. № 2 (6). С. 202-211.
19. Толстой Л.Н. Отец Сергий // Собрание сочинений: в 12 т. Т. 10: Повести и рассказы. 1872-1903. М.: Худож. лит., 1975. С. 340-381.
20. Русская грамматика: научные труды: в 2 т. / Е.А. Брызгунова, К.В. Габучан и др. М.: Ин-т рус. яз. им. В.В. Виноградова, 2005. Т. 2. 712 с. (Репринтное издание).
21. Михеева С. Л. Периферия поля обусловленности: признаковые слова при выражении причинных отношений // Семантикофункциональная грамматика в лингвистике и лингводидактике: сб. материалов Всерос. науч.-метод. конф. с междунар. участием, по- свящ. 65-летнему юбилею Виктора Юрьевича Копрова. Воронеж, 2016. С. 434-438.
REFERENCES
1. Gal'perin, I.R. (1981) Tekst kak ob”ekt lingvisticheskogo issledovaniya [Text as an Object of Linguistic Research]. Moscow: Nauka.
2. Valgina, N.S. (2003) Teoriya teksta [Text Theory]. Moscow: Logos.
3. Dymarskiy, M.Ya. (2006) Problemy tekstoobrazovaniya i khudozhestvennyy tekst [Problems of Text Formation and Literary Text]. Moscow:
KomKniga.
4. Vikhryan, O.E. (1990) Yazykovye sredstva vyrazheniya avtorskoy modal'nosti v romane I.A. Bunina “Zhizn' Arsen'eva” [Linguistic Means of
Expressing Author's Modality in I.A. Bunin's Novel “The Life of Arseniev”]. Abstract of Philology Cand. Diss. Moscow.
5. Popova, E.A. (1996) Avtorskaya modal'nost' kak sredstvo vyrazheniya antropotsentrichnosti teksta [Author's Modality as a Means of Expressing the Anthropocentricity of the Text]. Abstract of Philology Cand. Diss. Lipetsk.
6. Kuznetsova, A.V. (2019) The Author's Modality of a Literary Text in the Paradigm of Narratology. Aktual'nye problemy filologii i pedagogicheskoy
lingvistiki -- Current Issues in Philology and Pedagogical Linguistics. 4. pp. 164--170. (In Russian). DOI: 10.29025/2079-6021-2019-4-164-170
7. Chernyavskaya, E.A. (2001) Otsenka i otsenochnost' v yazyke khudozhestvennoy rechi: na materiale poeticheskogo, prozaicheskogo i epistoly-arnogo naslediya A.S. Pushkina [Evaluation and Evaluativity in the Language of Artistic Speech: On the Material of the Poetic, Prose, and Epistolary Heritage of A.S. Pushkin]. Philology Cand. Diss. Bryansk.
8. Babenko, L.G. (2009) Otsenochnyy faktor v formirovanii modal'nogo prostranstva teksta [Evaluation Factor in the Formation of the Modal Space of the Text]. In: Vaulina, S.S. & Greshnykh, V.I. (eds) Otsenki i tsennosti v sovremennom nauchnom poznanii [Evaluations and Values in Modern Scientific Knowledge]. Kaliningrad: Immanuel Kant Russian State University. pp. 133-142.
9. Maslennikova, E.M. (2015) Evaluation and Interpretative Scope of Literary Texts. Voprosy kognitivnoy lingvistiki -- Issues of Cognitive Linguistics.
1 (44). pp. 39-46. (In Russian).
10. Klimenko, K.V. (2015) Estimation as a Particular Method of the Subjectivization and as a Way to Convey the Author's Position (On Basis of the Autobiographical Prose by Yurii Nagibin). Sibirskiy filologicheskiy zhurnal -- Siberian Journal of Philology. 3. pp. 215-222. (In Russian).
11. Akimova, G.N. (1988) Ekspressivnye svoystva sintaksicheskikh struktur [Expressive Properties of Syntactic Structures]. In: Bogdanov, V.V. (ed.) Predlozhenie i tekst: semantika, pragmatika i sintaksis [Sentence and Text: Semantics, Pragmatics and Syntax]. Leningrad: Leningrad State University. pp. 15-20.
12. Maslova, V.A. (1997) Lingvisticheskiy analiz ekspressivnosti khudozhestvennogo teksta [The Linguistic Analysis of the Expressiveness of a Literary Text]. Minsk: Vyssh. shk.