В релятивистском фаллибилизме присутствует нарочитая цель: разгром любой формы историзма, выведенной с универсальных точек зрения. Взамен в качестве императива постулируется множественность конкурирующих интерпретаций. Х. Уайт описывает эту множественность так: «Не существует аподиктически определенных теоретических оснований, опираясь на которые можно было бы обоснованно вынести суждение о превосходстве одной из этих форм над другими как более «реалистической»; как следствие этого, мы обязаны выбирать между конкурирующими интерпретативными стратегиями при любой попытке рефлексии над историей-в-целом; как вывод из этого, наилучшие основания для предпочтения одного видения истории другому являются эстетические и моральные, нежели эпистемологические» [11. С. 20]. Правда, при таком мнении всегда следует держать в уме иронию Дж. Тоша, который подмечает: «Как это часто случалось в прошлом, непримиримые критики исторической науки часто воюют с ветряными мельницами. Историки всегда отличались способностью воспринимать некоторые аргументы критиков „правдивости“ своей дисциплины. Они далеко не так привержены единому историческому субъекту, как предполагают некоторые критики» [10. С. 176]. Ирония Тоша, пожалуй, относится к императиву Уайта об «обязанности» выбора между альтернативами.
Сделаем вывод: интерпретативный характер описаний в рамках исторического релятивизма становится неотъемлемым условием, которое не вырабатывается в процессе исследования, а априорно предпосылается ему. Релятивизм оказывается «парадигмальной», а не теоретической установкой; это метафизическая позиция, никак не вытекающая из логики конкретноисторического исследования, а предпосланная ему.
История и дискурс: понятие «рассказ» как сущность исторического релятивизма
Выше мы установили, что с позиций исторического релятивизма на первый план выходит создание многочисленных исторических интерпретаций. Здесь же мы затронем вопрос о том, как с таких позиций оформляется историческая концепция, в каком виде она существует.
Прежде всего следует понять, что в рамках исторического релятивизма итоговый результат уже не представлен в форме «теории». На первый план выходит лингвистическая составляющая, когда исторический нарратив приобретает черты связного повествования с определенной точки зрения. «Спрашивать о значении некоего события в историческом смысле этого термина - значит ставить вопрос, на который можно ответить только в контексте завершенного рассказа», - пишет А. Данто [5. С. 20]. Термин «story» означает не просто рассказ наподобие литературного произведения или преподнесенной частной истории. Мы выделяем две существенных черты представления истории в форме рассказа:
1. Первично лингвистическое содержание. Исторический рассказ не должен пониматься как «концептуальное» построение.
2. Холистическая точка зрения; рассказ обладает завершенным в себе контекстом.
Исторические повествования становятся индивидуальностями; дискур- сивность их проявляется в том, что для их понимания нужно быть готовым разделять установки языка, на котором они сформулированы. Оригинальность здесь становится императивом; каждый новый рассказ интересен, прежде всего, тем, что не содержится в предыдущих рассказах. «Невозможно сопоставить историческую репрезентацию прошлого, данного в тексте как целом, с исторической реальностью, как мы поступаем в случае суждения. Вместо этого мы должны понимать исторический текст как замещение, данное нам здесь и сейчас, отсутствующего прошлого. Вместо объективной, публично доступной и воспринимаемой исторической реальности, которая дана историкам, когда они говорят о прошлом и обсуждают его, у нас есть исторические репрезентации, предложенные историками в качестве ее замещений», - пишет Анкерсмит [3. С. 372]. Такая позиция, как нам кажется, содержит в себе одно преувеличение. В самом деле, Римская империя для историка вряд ли является «установленным объектом». Скорее, это общепринятый концепт, равно как и общий исторический дискурс. Получается, что Анкерсмит излишне поспешно отбрасывает стремление историка описать, если не то, как события происходили на самом деле, то то, как эти события имели место вне зависимости от любых интерпретаций в будущем. Дискурсивный и ценностный характер исторических фактов, как мы полагаем, еще не гарантирует, что подобные факты могут стать репрезентациями, а не отражениями объективного положения дел.
Если представлять историю в форме рассказов, то это влечет за собой трансформацию самого предмета истории. Это отмечает Дж. Тош: «В своей крайней форме история культуры - и особенно „лингвистический поворот“ - очевидно, во многом подрывает традиционные основы исторической науки. Возникла совершенно новая идея, что репрезентация - это единственно воз- можная область исторического исследования» [10. С. 259]. Тош совершенно оправданно связывает между собой идеи лингвистического поворота и воображения. Ведь именно воображение является в рамках культуры по преимуществу языковым феноменом. А репрезентации, в свою очередь, освободившись от верификационных критериев, приобретают автономность.
Именно поэтому в рамках учения исторических релятивистов историк стремится не к воссозданию, а к организации прошлого в дискурсивной форме. Используя категорию Д. Дэвидсона, первостепенной оказывается не содержание, а концептуальная схема. Только эта схема уже оказывается не «концептуальной», а нарративистской, символической. Репрезентации задают наше восприятие прошлого. В самом деле, процессы над ведьмами актуальны для средневекового общества, но вряд ли для нашего общества. В свою очередь, проблемы ядерного разоружения актуальны для нас, но ничего не значат для средневековых людей. Тут, правда, скрывается утонченная софистика: репрезентация «перетягивает» на себя в том числе и не-дискурсивные элементы (к примеру, любые бесспорно зафиксированные действия). Битвы, коронации, эпидемии, учредительные акты трансформируются из «событий» в «символы», т.е. тоже воспринимаются как часть репрезентации. Нам представляется явно преувеличенным могущество «интеллектуального историка», а представление событий в форме репрезентаций малоконструктивно. Вместе с тем совершенно очевидна логика исторических релятивистов: они не хотят оставлять «в тылу» своих нарративов не подконтрольные дискурсу исторические факты; они стремятся уйти от реалистической схемы разделения на факты и описания. «Историк использует такие понятия, как „интеллектуальное движение“, „Ренессанс“, „социальная группа“ или „промышленная революция“ для того, чтобы „одеть прошлое“. Прошлое показывается при помощи таких сущностей, которые не составляют части самого прошлого», - пишет Ф. Анкерсмит [2. С. 130]. Только оказывается, что одеяния прошлого некритично выдаются за само прошлое. Здесь Анкерсмит выступает с предельно откровенной антиобъективистской позицией. Он отмечает, что «прошлое» не является реальным объектом, каким оно было для историзма. Объект истории, тем самым, трансформируется: история - не описание событий в прошлом, а конструирование дискурса по поводу опыта о событиях в прошлом.
Ведущие сторонники исторического релятивизма зачастую видят определенные проблемы, возникающие в связи с релятивизмом в дискурсивном характере языка историков. Они пытаются убедить нас в том, что речь идет не просто о «рассказах», а об изначальной слитности, неразличимости события и его языкового или опытного представления. Как однажды выразился Х. Патнэм, любые наши данные изначально концептуально инфицированы. Само историческое событие оказывается неотделенным от его репрезентации. Поэтому мы готовы признать, что идея метафорического слияния предмета и описания, отказа от мышления в форме исторического дескриптивиз- ма является продуктивной теоретической стратегией. Правда, с одной оговоркой: если при этом отказаться от исторического релятивизма. Иначе нам станет трудно найти какой-либо определенный смысл истории. Элементы в рамках исторического нарратива могут оказаться представленными столь разнообразными способами, что вряд ли окажется возможным сохранить теоретический контроль над нарративом.
Список источников
1. Анкерсмит Ф.Р. История и тропология: взлет и падение метафоры. М. : Прогресс- Традиция, 2003. 496 с.
2. Анкерсмит Ф. Нарративная логика. Семантический анализ языка историков. М. : Идея- Пресс, 2003. 360 с.
3. Анкерсмит Ф.Р. Эстетическая политика. Политическая философия по ту сторону факта и ценности. М. : Изд. дом Высш. школы экономики, 2014. 432 с.
4. Витгенштейн Л. Философские работы. М. : Гнозис, 1994. Ч. I. 612 с.
5. Данто А. Аналитическая философия истории. М. : Идея-Пресс, 2002. 292 с.
6. ОукшоттМ. Рационализм в политике и другие статьи. М. : Идея-Пресс, 2002. 288 с.
7. Поппер К. Открытое общество и его враги. М. : Феникс ; Междунар. фонд «Культурная инициатива», 1992. Т. 2. 528 с.
8. Рассел Б. Философский словарь разума, материи и морали. Киев : Port-Royal, 1996. 368 с.
9. РортиР. Случайность, ирония и солидарность. М. : Рус. феноменол. о-во, 1996. 282 с.
10. Тош Дж. Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка. М. : Весь мир, 2000. 296 с.
11. Уайт Х. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века. Екатеринбург : Изд-во Урал. ун-та, 2002. 528 с.
12. УайтхедА.Н. Избранные работы по философии. М. : Прогресс, 1990. 720 с.
13. MunzP. The Shapes of Time. Middletone : Wesleyan University Press, 1978.
14. RussellB. Freedom and Organization. 1814-1914. London : George Allen and Unwin, 1934.
References
1. Ankersmit, F.R. (2003a) Istoriya i tropologiya: vzlet i padenie metafory [History and Tropology: The Rise and Fall of Metaphor]. Translated from English. Moscow: Progress-Traditsiya.
2. Ankersmit, F.R. (2003b) Narrativnaya logika. Semanticheskiy analiz yazyka istorikov [Narrative Logic. A Semantic Analysis of the Historian's Language]. Translated from English. Moscow: Ideya-Press.
3. Ankersmit, F.R. (2014) Esteticheskayapolitika. Politicheskayafilosofiyapo tu storonu fakta i tsennosti [Aesthetic Politics. Political Philosophy Beyond Fact and Value]. Translated from English. Moscow: HSE.
4. Wittgenstein, L. (1994) Filosofskie raboty [Philosophical Works]. Vol. I. Moscow: Gnozis.
5. Danto, A. (2002) Analiticheskaya filosofiya istorii [Analytical Philosophy of History]. Translated from English by A.L. Nikiforov, O.V. Gavrishina. Moscow: Ideya-Press.
6. Oakeshott, M. (2002) Ratsionalizm vpolitike i drugie stat'i [Rationalism in Politics and Other Essays]. Translated from English. Moscow: Ideya-Press.
7. Popper, K. (1992) Otkrytoe obshchestvo i ego vragi [The Open Society and Its Enemies]. Vol. 2. Translated from English. Moscow: Feniks, Mezhdunarodnyy fond “Kul'turnaya initsiativa.”
8. Russell, B. (1996) Filosofskiy slovar' razuma, materii i morali [Dictionary of Mind, Matter, Morals]. Translated from English. Kyiv: Port-Royal.
9. Rorty, R. (1996) Sluchaynost', ironiya i solidarnost' [Contingency, Irony and Solidarity]. Translated from English. Moscow: Russkoe fenomenologicheskoe obshchestvo.
10. Tosh, J. (2000) Stremlenie k istine. Kak ovladet' masterstvom istorika [The Pursuit of History. Aims, Methods and New Direction in the Study of Modern History]. Translated from English. Moscow: Ves' mir.
11. White, H. (2002) Metaistoriya: Istoricheskoe voobrazhenie v Evrope XIX veka [Metahistory. The Historical Imagination in the 19th Century]. Translated from English. Yekaterinburg: Ural State University.
12. Whitehead, A.N. (1990) Izbrannye raboty po filosofii [Collected Works on Philosophy]. Translated from English. Moscow: Progress.
13. Munz, С. (1978) The Shapes of Time. Middletone: Wesleyan University Press.
14. Russell, B. (1934) Freedom and Organization. 1814-1914. London: George Allen and Unwin.