В алтайском крае полно разных талантливых художников практически в каждом жанре, но работы этих авторов недостаточно изучены.
В заключение можно сказать что социалистический реализм, будучи жанром всецело поддерживаемым правительством того времени развивался стремительно, и огромное множество разнообразных художников присоединялись к этому движению, что в конечном итоге привело к огромному количеству великолепных работ, радующих наш глаз по сей день.
Василий Федорович Рублёв, начал работу в городе Грозном в Художественном фонде. В 1960 году поступил в Институт имени Репина Академии художеств в Ленинграде на факультет искусствоведения, но учиться не стал. С 1962 года жил в городе Барнауле. Очень много работал в области монументальной скульптуры. В 1960-х годах создал и руководил работой молодёжной художественной студией при барнаульском Доме архитектора. В 1971 году принят в Союз художников СССР. В 1989 году в Барнауле состоялась персональная выставка, единственная при жизни. Алтайский график, скульптор, живописец, рано ушедший из жизни в 1994 г. оставил после себя огромное творческое наследие. Кроме почти 10 тысяч рисунков высочайшего художественного качества, художник создал большое количество скульптурных работ (портреты, ню, мелкая пластика, монументальная скульптура), живописных полотен и этюдов (портреты, пейзажи, натюрморты). Мало ценившиеся при жизни, его работы теперь приобретаются престижными музеями (Третьяковская галерея, АГМИИ и др.) и частными коллекциями, его выставки – одни из самых посещаемых. [16, c 1]
Наиболее самобытной и уникальной частью творческого наследия В. Рублёва являются его многочисленные рисунки. Художник ежедневно и неустанно рисовал, целые серии набросков только с одной модели насчитывают десятки и сотни вариантов. Уже в конце 60-х годов художник полностью отходит от принципа рисунка как вспомогательного вида творчества. Каждый, даже сделанный несколькими линиями, набросок композиционно завершен, художник не думает о деталях, для него важнее тот творческий импульс, то ощущение, которое заставило его взяться за работу. Свободно, и, в то же время, точно расположенные на листе, его рисунки как бы “ необязательны”, сиюминутны. Это может быть и остро передающий характер модели портрет, иногда намеренно граничащий с шаржем, это может быть портрет лирический, весь спрятанный в таинственную недоговоренность. Даже набросок спящей кошки или многодетного свиного семейства – это тоже портреты с их образами и судьбой. [16, c 1]
Особой частью творчества Рублёва являются его автопортреты. Он часто повторял, что ежедневное рисование самого себя необходимо для него как гаммы для музыканта. В них его поиск обретения свободы творчества выразился с наибольшей остротой. По его наброскам – автопортретам можно довольно точно проследить различные периоды его эстетических пристрастий.
В огромных циклах набросков обнаженной модели философия художественного метода воплотилась наиболее полно. От рисунков начала шестидесятых годов, ещё несущих на себе печать тяжеловесной скульптурности “ сурового стиля” можно проследить движение к пониманию рисунка как самоценного объекта. Не случаен и выбор материала для рисования. Это может быть клочок папиросной бумаги, листок из тетради в клеточку, но чаще всего – грубая желтовато-коричневая оберточная бумага, по которой так мягко ложится уголь, пастель или сангина. Художника часто привлекает поэзия разрушения материала, патина. Вот почему случайно обгоревшие во время пожара в мастерской края рисунков придали им ещё большую выразительность. Иногда, как старые мастера, художник делает свои пастели на тонированной бумаге, заставляя просвечивать фон или, напротив, рисует мелом по чёрному листу, делая рисунок ещё более напряженным и экспрессивным.
С 1964 года — участник краевых, зональных и республиканских художественных выставок.
Итак, В. Рублев оставил большое творческое наследие. В 1995 году 14 автопортретов художника были приобретены Государственной Третьяковской галереей. 39 живописных и графических работ Рублёва находятся в собрании Государственного художественного музея Алтайского края. Много работ Василия Рублёва хранится в фондах Государственного музея истории литературы, искусства и культуры Алтая. Большая часть графических работ находится в собственности наследников художника или куплено в частные коллекции в России и за рубежом. Произведения монументальной скульптуры, выполненные художником, можно увидеть в нескольких районах Алтайского края. [16, c 2]
Вопрос становления и развития профессионального изобразительного искусства у народов СССР, особенно тех, у которых до революции не было в этой области культуры национальных традиций, относится к числу наиболее интересных, но пока еще недостаточно хорошо освещенных в искусствоведческой литературе. Между тем значение этой проблемы для правильного понимания особенностей советского искусства и его объективной исторической оценки чрезвычайно велико.
В каждом отдельном районе нашей необъятной Родины, у каждого народа этот процесс протекал неодинаково. Наряду с общими закономерностями, характерными для становления всего советского изобразительного искусства в целом, в каждом отдельном случае он имел индивидуальные, ярко выраженные локальные особенности, порожденные степенью развития производительных сил и культуры того или иного народа, а также личными качествами тех людей, на долю которых выпала почетная, но исключительно трудная роль зачинателей национального искусства.
Эти художники были свидетелями и участниками коренного исторического перелома в жизни своих народов, многие из которых были застигнуты Октябрем еще на стадии патриархально-феодальных отношений и должны были в короткий срок сделать гигантский скачок, чтобы сразу же, минуя капиталистическую стадию, встать на путь следующей, более высокой ступени общественного развития — на путь социализма.
На их глазах совершалась ломка вековых традиций, устоев и представлений в экономике, жизненном укладе, психологии людей и рождение новых социалистических норм личной и общественной жизни, происходило становление нового свободного человека.
Все это стало главной темой их творчества, той питательной средой, которая формировала их мировоззрение, идейные и эстетические принципы нарождающегося искусства. Можно утверждать, что появление таких художников, ставших основоположниками национальных искусств, было прямым следствием тех изменений, которые принесли с собой социалистические преобразования.
Николай Иванович Чевалков принадлежит к числу тех национальных художников, о которых с полным правом можно сказать, что их талант был разбужен громовым раскатом Великой Октябрьской социалистической революции, а первые шаги в творчестве совпали с тем трудным, но прекрасным и волнующим временем, когда после свершения революции и победного окончания гражданской войны не только закладывались основы нового общества, но и зарождалось в поисках и противоречиях многонациональное советское искусство — самое передовое искусство в мире.
Интересна и необычна судьба этого талантливого самородка. Вышедший из глубин народных и лишь в зрелом возрасте получивший возможность по-настоящему профессионально заняться творчеством он, тем не менее, за короткое время сумел добиться такого мастерства, которое по праву составило ему репутацию одного из самых интересных и самобытных художников Сибири 30-х годов.
Трудно проходило детство Н. И. Чевалкова, становление и развитие его творческой индивидуальности. Он родился в с. Улале, Горно-Алтайск 24 декабря 1892 года и был девятым, самым младшим ребенком в семье бедняка-крестьянина Ивана Никитича Чевалкова из рода Мундус, некогда пришедшего в эти места из Кузнецкого Ала-Тау.
Сначала Николай учился в церковно-приходской школе в с. Улале. Вот как об этом периоде своей жизни и начавшемся проявляться даровании рассказывает сам художник: «Стремление к искусству проснулось во мне рано. Родители мои (малограмотный отец и неграмотная мать), считая художников бездельниками, решили отдать меня в миссионерское катехизаторское училище, которое находилось в г. Бийске. Проучившись год, после летних каникул я наотрез отказался поехать туда снова и охотно променял молитвы, литургию и священное писание на соху, за которой я ходил больше десяти лет, не переставая мечтать о любимом деле».
Однако желание посвятить себя искусству не проходило, и в 1914 году по совету знакомых Чевалков обратился к епископу Макарию, руководителю Алтайской духовной миссии, с прошением о направлении его в Московскую школу живописи.
Полагая, что в училище алтаец забудет бога, епископ сначала разгневался: «Брось богохульные мысли! Научи вас, вы и бога забудете,— ворчал он, но потом неожиданно дал согласие. — На что тебе эти бессмысленные картинки? — вдруг ласково заговорил Макарий. — Ты поедешь со мной в одной карете, посмотришь Москву, обойдешь лучшие храмы, и тогда я тебя устрою в иконописную мастерскую при Сергиево-Троицкой лавре... Ты проучишься около двух лет, а я тем временем выстрою в Чемале огромную иконописную мастерскую, где потом ты развернешь миллионные дела» [22, c 3]
Но молодой художник не продал своей свободы. В день, когда Макарий проезжал Улалу, Чевалков ушел в поле, боясь, что его увезут насильно. Рассерженный епископ от злости не стал обедать у местного попа и проехал в г. Бийск.
Казалось, так и останется в безвестности талант алтайского юноши, никогда не сбудутся его светлые мечты об искусстве.
Но пришел 1917 год. Грянула Великая Октябрьская революция, ставшая поворотным пунктом не только мировой истории, истории государств и народов, но и в судьбах отдельных людей.
После разгрома Колчака и окончательного установления Советской власти в Горном Алтае началось строительство новой жизни. И тогда, по словам художника, «широко раскрылись для нас двери к знанию, науке и искусству».
Чевалков поступил в Барнаульскую художественную школу, где уже с первых выставок обратил на себя внимание самобытностью видения природы, своеобразием ее творческой интерпретации.
Окончив школу с отличием, он получает направление в Московский художественный вуз. Болезнь не позволила ему продолжить свое образование. Он возвращается в родное село и с головой погружается в творческую и общественную работу. Одиннадцать лет преподавал он рисование в школе и педагогическом училище, работал над художественным оформлением города к революционным праздникам, принимал активное участие в издательском деле, в оформлении газет и журналов.
Однако и в эти годы, до отказа загруженный общественной и преподавательской работой, он ни на один день не оставлял творчества, постоянно совершенствовал профессиональное мастерство. Будучи серьезным, вдумчивым художником, Николай Иванович в своем искусстве не стремился к одному только точному воспроизведению действительности. Еще с училищной скамьи искал он свой собственный изобразительный почерк, стремился найти образы, пластические средства, которые были бы, во-первых, понятны народу, и, во-вторых, были бы современными, т. е. отвечали духу времени.
На первый взгляд может показаться странным, что уже первые шаги Чевалкова в творчестве начались с поисков новых форм в живописи.
Но такое уж было время. Чрезвычайно противоречивой, насыщенной разнообразными идеями и устремлениями была художественная жизнь Сибири 20-х годов. В эти годы Сибирь уже мало чем напоминала ту дореволюционную окраину царской России, которая была далека от художественных центров страны, от живого биения пульса искусства.
Если раньше в крупных городах Сибири можно было по пальцам пересчитать художников-энтузиастов, то теперь даже во многих уездных центрах можно было встретить представителей самых различных течений и группировок. Сразу же после установления Советской власти по многих сибирских городах возникли различные группы и объединения.
В их организации приняли участие художники, получившие признание еще в дореволюционное время, такие как Д. И. Каратанов из Красноярска, Н. В. Лодейщиков и И. И. Померанцев из Иркутска, Н. Ф. Смолин и В. И. Лукин из Омска, А. О. Никулин из Барнаула, а так же молодые кадры, появившиеся на художественной арене Сибири уже в советское время — К. Ф. Вальдман, П. В. Вощакин, И. И. Тютиков, С. Н. Ликин, Б. И. Лебединский, А. Г. Заковряшин, А. К. Лекаренко и другие.
Чутко прислушиваясь к событиям, происходящим на главном фронте художественной жизни в Москве и Ленинграде, и следуя им, сибирские живописцы и графики в то же время упорно искали новые изобразительные возможности для выражения специфических особенностей сибирской темы. И, понятно, вопросы формы в этих исканиях были наиболее актуальными.
Большинство художников — и начинающих, и уже старых, опытных мастеров — вели упорные поиски новых изобразительных средств, при помощи которых они стремились отобразить преобразования, свидетелями и активными участниками которых они были. Естественно, не у всех художников эти поиски приводили к желаемым результатам. Много было ошибок, неудач, противоречий, крайностей и разочарований даже у лучших из них, искренне стремившихся найти для искусства новые выразительные возможности. Были и такие, кто подменял эти в общем-то понятные и благородные устремления погоней за оригинальностью, попыткой превратить живопись в средство индивидуального самовыражения или полигон для формалистических экспериментов.
Здоровая реалистическая основа таланта Н. И. Чевалкова проявилась в том, что он не задержался, подобно многим своим коллегам по искусству, на чисто формалистических исканиях, а с самого начала пошел по пути освоения декоративных традиций своего народа, по пути поисков и творческой реализации особенностей его духовного мировосприятия. Вот почему в его ранних картинах преобладает настроение тишины и покоя, а излюбленными цветами в живописи являются чистые синие, желтые, фиолетовые и красные тона, то есть основные цвета солнечного спектра. Цвет чистого неба и озерной глади, краски весенней листвы и спелых ягод, осеннего леса и подернутых дымкой горных далей. Это любимые цвета алтайцев, часто употреблявшиеся ими в декоративном и прикладном искусстве. Пожалуй, наиболее ярко эти качества живописи Чевалкова нашли свое выражение в его картине «На берегу Телецкого озера» (Приложение 1, рис. 11), созданной им в середине 20-х годов.
При знакомстве с произведением невольно напрашивается сравнение с музыкальным этюдом, ибо настолько необычно и своеобразно ее эстетическое воздействие. На берегу Телецкого озера расположились четыре человека: две женщины и двое мужчин в ярких оранжевых рубахах. Одна из женщин стоит лицом к озеру, другая в остроконечной национальной шапке сидит на корточках спиной к нему. У мужчин в руках трубки, причем один из них, молодой, на первом плане, набивает трубку табаком из красиво украшенного орнаментом кисета. Ничто, кажется, не связывает группу между собой, ничто не объединяет. Все они спокойны, задумчивы, погружены в свои мысли. Они как бы прислушиваются к своей, только им слышимой и понятной музыке. Эти люди также задумчивы и безмолвны, как голубая гладь озера за ними, как сиреневые горы на противоположном берегу, как белые, ритмично повторяющиеся волны облаков.
В картине нет привычного сюжета. И не надо искать его. Эта картина настроения. В ней художник обращался не к логике зрителя, а к его сердцу, искал дорогу не к мышлению, а чувству. И этот путь он видел не во внешней литературности сюжета, не в пересказе увиденного, где содержание картины раскрывалось бы с самого начала и не требовало от зрителя эмоционального напряжения, а зашифровал его в колорите произведения, в пластике расположения живописных пятен, гармонически расположенном, уравновешенном ритме холодных и теплых тонов, т. е. в специфических особенностях самой живописи, как вида искусства.
Художник хочет втянуть зрителя в мир тех чувств и настроений, которые пленили его самого, хочет приобщить всех к тайнам гармонии красок и звуков. И это удается ему. Настроение покоя, гармоничного единства природы и человека, очарование удивительного душевного равновесия веет от этой красивой, исключительно самобытной картины.
Это воздействие кроется не только в верно найденном живописном ключе произведения, условности, символичности композиции, но, пожалуй, больше всего в правдивой передаче отдельных особенностей характера изображенных людей — алтайцев, в частности их склонности к мечте и созерцательности.
Интересно, что два года спустя, после того как картина была закончена, Чевалков вновь побывал на Телецком озере и получил возможность проверить свое впечатление, выраженное им после первой встречи.
Национальный колорит произведений Чевалкова, декоративность, их свеобразная философичность не остаются незамеченными. Известность художника начинает расти. В 1925 году Николай Иванович устраивает в областном центре первую выставку своих работ, которую, кстати сказать, можно считать вообще первой художественной выставкой в области.
Необычность его картин понравилась не всем. Их яркий, или как тогда писали, «дикий, особый восточный колорит» вызывал недоумение неискушенных в тонкостях изобразительного искусства улалинских зрителей. Однако это, казалось бы, неудачное выступление перед зрителем не смутило художника, и он посылает свои работы в краевой центр, где в октябре того же года выставляется в помещении редакции газеты «Советская Сибирь».
Зрители и критика тепло приняли его работы. В прессе отмечалось своеобразие творческой индивидуальности художника, его стремление по-новому решить тему Алтая. На страницах газеты «Советская Сибирь» можно было встретить такие отзывы: «Картины Чевалкова весьма своеобразны. В сравнении с творчеством Гуркина они в отношении Алтая являются новым словом»... Или «в работах этого художника поражает зрителя изумительная яркость красок, музыкальность и своеобразный оптимизм в восприятии красот Алтая». [22, c 4]