Надо любить бога превыше всего, а следовательно, его надо предпочитать своим ближним. Мы всегда принимаем к сердцу все, что касается тех, кого любим, и поэтому каждый истинный христианин не может не проявлять религиозного рвения и, если это нужно, даже не может не уничтожать своих ближних, когда эти ближние своими делами или помыслами оскорбляют бога. Равнодушие в таких обстоятельствах считается преступлением; если человек искренне любит бога, он должен со всей горячностью защищать божьи интересы, и в таких делах вряд ли можно ставить какие-либо границы этой горячности. Этими-то абсурдными представлениями и оправдывались все преступления, все крайности и безумства, которые во все времена совершались на земле из религиозного рвения. Безумные фанатики, одурманенные священниками, ненавидели друг друга, преследовали, душили; они считали своим долгом мстить за всемогущего бога; они воображали, что богу, всеблагому и милосердному, доставляет наслаждение наблюдать братоубийство; они в своем безумии верили, что, защищая интересы священников, защищают дело самого бога. Другими словами, на основании догм, противоречащих всему тому, что сама же религия нам говорит о божестве, священники во все века возмущали народы и заставляли их преследовать и уничтожать врагов церкви. Под предлогом отмщения за всемогущего священники изобрели способ мстить за самих себя, не подвергаясь ни ненависти, ни позору, которых заслуживали их жестокости и бесчеловечность. Во имя бога, владыки природы, они заглушили в человеке голос природы; во имя бога всеблагого они вселили в людей злобу и ненависть; во имя бога милосердного они навеки запретили прощать.
Таким образом, сударыня, религиозное рвение, благочестие, неизбежно проистекающее из любви к богу, стало испокон веков источником самых страшных потрясений на земле. Христианский бог, как и римский Янус (1), имеет два лица: то нам представляют его добрым, то он пышет местью, жестокостью и злобой. К чему же ведет такая двуликость? Христиане гораздо больше напуганы страшным образом своего бога и значительно меньше полагаются на его благость; они опасаются его капризов, считают его способным на измену, воображают, что самый верный способ доказать богу свое рвение — это мстить за него; они убеждены, что злой господин не может не быть доволен, когда слуги ведут себя так же, как он сам, и что он никогда не покарает их, до каких бы крайностей они ни довели свою мстительность в отношении тех, кто осмелился оскорбить их хозяина.
Из всего сказанного, сударыня, вы можете заключить о тех пагубных последствиях, к которым могут привести любовь к богу и вытекающее из нее благочестие. Если такую любовь и можно назвать добродетелью, то она, конечно, выгодна и приносит добро только самим священникам, которые одни вправе возвещать народам гнев божий; которые одни только и пользуются дарами и почестями, приносимыми богу; которые одни могут судить о том, что угодно и что не угодно богу; которым одним известно, чего требует бог от человека и в каких случаях следует мстить за нанесенные ему обиды. Только священники заинтересованы в том, чтобы внушать страх перед богом и его жестокостью, чтобы порабощать людей; только они нашли способы удовлетворять собственную мстительность и страсти, изображая мстительным и жестоким бога, искореняя в людях какую бы то ни было человечность и терпимость, внушая им безумную злобу и ненависть, толкая их на преследования и преступления, приводившие во все времена к самым невероятным потрясениям в христианских странах.
В соответствии с мрачными доктринами своей религии христиане обязаны ненавидеть и преследовать всех, на кого им укажут как на врагов господних; как только они проникаются превыше всего любовью к строгому, мгновенно раздражающемуся по любым пустякам владыке, которого могут оскорбить даже невольные, безотчетные помыслы и мнения человека, они считают себя обязанными выказывать рвение, поднимать споры и ссоры, мстить за своего повелителя, как подобает мстить за божество, то есть проявлять беспредельную жестокость. Такое поведение — неизбежное следствие тех возмутительных представлений о боге, которые внушаются нам священниками. Таким образом, истинный христианин неизбежно должен быть нетерпим ко всем инакомыслящим. Правда, что в теории христианство проповедует снисходительность, терпимость, согласие и мир; но на практике христиане проявляют эти добродетели только тогда, когда не обладают достаточной властью, чтобы дать волю своим разрушительным страстям. В действительности христиане обнаруживают чувства, свойственные всякому человеку, только по отношению к своим единомышленникам, к единоверцам, и выказывают большее или меньшее отвращение ко всем, кто не принимает вслепую богословских рассуждений священников. Мы наблюдаем, как даже самые мягкие и самые честные люди бесчеловечно относятся ко всякому, кто принадлежит к другой секте; господствующая религия (то есть та, которую исповедует государь или которая пользуется покровительством власти) повсюду либо уничтожает все другие секты, либо в лучшем случае дает им почувствовать свое превосходство, применяя для этого весьма стеснительные, оскорбительные и возмутительные меры. Очень часто государи в угоду церкви восстанавливают против себя своих самых верных подданных и навлекают на себя ненависть, которая должна бы быть| направлена против священников, по чьему наущению действует правительство.
Одним словом, сударыня, мы нигде не видим искренней терпимости; священнослужители разных сект внушают своим последователям ненависть друг к другу с детства и разжигают рознь на почве богословских вопросов,! Которых никто и никогда не постигнет. Вы нигде не увидите, чтобы церковь, пользующаяся влиянием, проповедовала терпимость; всех же, кто попробует заикнуться о терпимости, она обвинит в равнодушии к ее делу, заподозрит в неверии, в тайной вражде, в предательстве. В шестнадцатом веке Сорбонна (1) признала еретиками всех, кто утверждал, что еретиков не надо сжигать. Если свирепый святой Августин 2 и проповедовал иногда терпимость, мы знаем, что этот отец церкви изменил свои убеждения, как только глубже проник в тайны церковной политики, для которой терпимость мало пригодна. Преследования действительно нужны священникам затем, чтобы прикрывать ими жадность, честолюбие, спесь и упорство. Церковь стремится к расширению своей власти, к умножению своих рабов; она старается опорочить всех, кто не подчиняется ей, кто не испытывает должного трепета перед ее безапелляционными постановлениями.
Вот почему наши богословы придают такое большое значение смирению, также возводимому ими в степень добродетели. Нельзя, конечно, отрицать, что мягкость, скромность, почтительность — качества весьма достойные и полезные для общества; люди надменные и наглые мало привлекательны и не пользуются симпатиями общества; они нас отталкивают, они неизбежно оскорбляют самолюбие людей, которым приходится с ними общаться; однако скромность и деликатность, обеспечивающие нам хорошее отношение друзей и знакомых, ничего не имеет общего с христианским смирением. Под христианским смирением подразумевается презрение человека к самому себе, пренебрежение к мнениям ближних; человек должен отказаться от собственного разума и слепо подчиняться непререкаемой мудрости своих духовных отцов; пожертвовать ради них истинами, очевидными и убедительными для его разума.
Но к чему же может привести эта мнимая добродетель? Может ли честный и разумный человек иметь основания презирать самого себя? Чем обычно кончают люди, пренебрегающие общественным мнением? Какие более благородные и сильные стимулы могут подвигнуть человека на служение родине, если не желание прославиться, заслужить одобрение и признание своих соотечественников? В чем же может заключаться их награда, если мы будем настолько несправедливы и неблагодарны, что откажем им в том, что они по праву заслужили; если мы осудим их чувство удовлетворения и довольство собой и не позволим им гордиться своей доблестью? По какому праву можем мы требовать от человека — честного, благородного, одаренного, просвещенного,— чтобы он согласился считать себя глупее корыстного священника и невежественного фанатика, проповедующих ложь и фантазии?
Священники беспрестанно твердят, что гордость ведет к неверию, что религии нужны люди смиренные и послушные. Но, по правде говоря, разве не предельная глупость — жертвовать своими убеждениями и знаниями ради совершенно очевидных бессмыслиц, в которые нас заставляет верить церковь? С каким лицом, с какими глазами осмеливается глубокомысленный богослов предлагать мне смиренно поверить в тайны и догмы, в которых он со всей очевидностью сам ничего не смыслит? Неужели же можно назвать самонадеянным человека, считающего себя более просвещенным, чем люди, учение которых представляет собой лишь клубок противоречий, бессмыслиц, ложных понятий и которые при помощи своего учения одурачивают человечество, а иногда и приносят в жертву этому учению человеческие жизни? Неужели вас можно упрекнуть в гордости и надменности, если вы откажетесь согласиться с суждениями госпожи Д***, которая прославилась скандалами и интригами?
Христианское смирение — добродетель монахов; она не может быть полезна обществу и способна лишь обессилить душу человека; эта добродетель выгодна только священникам, которые, требуя от людей смирения, хотят на самом деле превратить их в подлых трусов и задушить в них всякое стремление к знаниям, всякое мужество, и сделать их рабами религии, другими словами — собственными рабами. Согласитесь со мной, сударыня, что все христианские добродетели иллюзорны, бесполезны для бога, бесполезны и часто опасны людям и выгодны только духовенству. Согласитесь, что можно быть и нравственным и добродетельным человеком, не насилуя своих убеждений, не хвастая ненужными добродетелями, не подчиняясь всем тем правилам поведения, которые предлагаются священниками как единственно необходимые для достижения блаженства. Согласитесь, наконец, что можно оценить и любить добродетель, не любя священников, и что, не обладая христианскими добродетелями, можно иметь все те качества, которые действительно нужны обществу.
Разобравшись в этом подробнее, мы, может быть, пришли бы к убеждению, что истинная мораль (то есть такая, которая действительно полезна и нужна и отдельным людям и обществу) несовместима с христианской религией, как и со всякой другой богооткровенной религией. Если мы предполагаем существование бога пристрастного, злого, мстительного, неверного, оскорбляющегося мыслями, словами, делами своих творений, мы неизбежно должны признать, что все, считающие себя божьими избранниками, должны ненавидеть других людей и презирать их, должны обходиться с ними надменно и жестоко и действовать с варварским изуверством, как только им скажут, что их ближние навлекли на себя гнев божий. Безумные люди, верящие, что их бог — тиран, своенравный, вспыльчивый, неумолимый в гневе, неизбежно должны быть унылыми и трепещущими рабами, всегда готовыми преследовать всех, кто своим поведением, убеждениями или речами могут разгневать небесного царя. Невежды, имеющие глупость верить, что их священники представляют собой непогрешимые орудия божества, пойдут на любое преступление по наущению своих пастырей, если это окажется необходимым для умилостивления божества. Люди, имеющие неосторожность следовать этическим предписаниям этих пастырей, столь непоследовательных в своих убеждениях и столь мало согласных между собой в вопросах веры, вряд ли будут морально устойчивы, если их поведение станут подсказывать священники.
Одним словом, истинная мораль не может быть основана на представлениях о несправедливом, капризном и неверном боге, которому религия велит нам поклоняться и подражать.
Поэтому, сударыня, будьте верпы своим собственным нравственным принципам; этого вполне достаточно для вашего счастья в здешнем мире; наши принципы заслужат вам почет, любовь и уважении всех, кто почувствует на себе их благотворное влияние; к они во всяком случае дадут вам право на самоуважение, а это чувство всегда законно, когда сознаешь, что служишь счастью всего человечества.
Остаюсь и так далее.
ПИСЬМО ДЕВЯТОЕ.
(О преимуществах, которые может почерпнуть в религии правительство).
Показав вам, сударыня, как мало пользы приносит религия человеческой нравственности, я хочу теперь разобраться в том, насколько она полезна государственной политике; правда ли, что религия необходима правительствам, как нам в этом стремятся уверить? Если мы, закрыв глаза на очевидность, послушаем наших священников, то должны будем признать, что вероучение необходимо для общественного спокойствия и порядка в государстве; мы должны будем поверить, что в управлении страной, в трудах, направленных к ее процветанию, государи не могут обойтись без духовенства и церкви; наконец, священники внушают государям необходимость сообразоваться с их капризами; они требуют подчинения всех людей их священному игу; они считают, что государи должны вмешиваться и принимать участие в их важных диспутах и передрягах; и им, действительно, слишком часто удается убедить земных властителей в том, что враги церкви — враги всяческой власти, что, подрывая основы религии, они неизбежно расшатывают и трон государя.
Стоит, однако, только открыть глаза и внимательно проследить историю человечества, чтобы увидеть всю ложь и необоснованность этих претензий и понять настоящую цену тех важных услуг, которые христианское духовенство испокон веков оказывало государям. С самого начала христианства во всех странах, где принято это вероучение, мы видим постоянное двоевластие. Церковь стала государством в государстве. Церковь, то есть духовенство, находится там в постоянной оппозиции к верховной власти, якобы выполняя возложенную на нее свыше миссию, и стремится диктовать свои законы правительствам. Мы видим, что священники, гордясь самочинно присвоенными себе правами, пытаются уклониться от послушания государям, претендуя на иллюзорные и весьма опасные преимущества и привилегии, на которые нельзя наложить руки, не оскорбив самого бога; мы видим в них неких обожествленных подданных, признающих только собственную власть и отказывающихся подчиняться светским властям; они предпочитают склоняться перед волей духовного лица, именующего себя наместником Христа и не имеющего никакого отношения к их родной стране. Римский папа в качестве наместника Христа на земле считает своим долгом управлять монархами; опираясь на своих агентов и злоупотребляя народным доверием, папам часто удавалось добиваться признания своих странных претензий принуждать государей к самым позорным делам, сеять раздоры и смуты в их странах, подрывать их власть и заставлять в конце концов униженно просить пощады (1).
Таковы те важные услуги, которые религия тысячекратно оказывала государям. Народы же, ослепленные суеверием, не могут колебаться в выборе между богом и земными царями; духовенство — это видимое орудие невидимой божественной власти — пользуется громадным влиянием на предубежденные умы; вследствие глубокого невежества и народы и их государи оказываются в полной зависимости от духовенства. Священники всегда стремились втянуть народы в свои бесконечные распри; уже много веков все заботы государей сосредоточиваются на сопротивлении опасным замыслам духовенства; они изыскивают всякие меры, чтобы защитить страну от своевластия церкви, чтобы сдержать упрямых смутьянов, считающих себя божественными оракулами; государям почти никогда не удавалось заставить замолчать и смириться коварных интриганов и безумных фанатиков, либо кровно заинтересованных в разжигании народных смут, либо искренне считавших, что возмущать и бунтовать народ — дело, угодное богу.
Вследствие того, что церковь требовала постоянного внимания государей к своим делам, последние не в состоянии были должным образом заботиться о благополучии своих подданных; народ же, часто принимая сторону священников, сам отстранял от себя заботы государей. Правители оказывались нередко слишком слабы, чтобы противостоять этим неразумным стремлениям; они уступали церкви и заключали с нею союз. В тех же случаях, когда пытались действовать наперекор церкви, они наталкивались либо на открытое сопротивление, либо на тайные подкопы и западни. Если же правители подчинялись воле духовенства, им приходилось малодушно приносить ему в жертву счастье и спокойствие своих подданных. Как часто рука мятежного цареубийцы получала оружие из рук высокомерного и мстительного духовенства против достойнейшего государя! Под предлогом мести за самого бога священники обрушивали свою ярость на самих монархов, если те не выказывали готовности подчиниться их игу. Одним словом, мы видим, что духовенство во всех странах и во все времена отличалось самым разнузданным самоуправством. Мы то и дело видим, как по его милости целые империи разделялись на два враждующих лагеря, как опрокидывались троны, умерщвлялись монархи, народы поднимались на восстание; и если мы только захотим глубже проникнуть в сущность дела, мы узнаем, что источником и двигателем всех этих потрясений всегда были честолюбие, алчность и тщеславие духовенства. Итак, религия часто приводила к анархии и потрясала империи, опорой которых она себя считает.
Государи пользовались спокойствием и миром только тогда, когда постыдно склонялись перед духовенством, подчинялись его капризам и, раболепствуя перед ним, уступали ему управление страной. Тогда светская власть была целиком подчинена церкви, а государь был лишь первым ее служителем; часто церковь поручала ему подлую роль палача; она делала его исполнителем своих кровожадных приговоров; она заставляла его обагрять руки в крови своих подданных, приговоренных ею к казни; она делала его явным орудием своей мести, своего террора, своих тайных пороков 1. Вместо того чтобы трудиться для счастья своего народа, государь угодливо подвергал пыткам, преследовал и казнил своих честных граждан и возбуждал против себя ненависть тех, для кого должен бы быть отцом; и все это делалось, чтобы удовлетворить непомерное тщеславие и ненасытную корысть нескольких священников, всегда чуждых народу, который их кормит, признающих свою родину только для того, чтобы ее поработить, безнаказанно терзать, обирать и объедать.
Вам не придется, сударыня, много раздумывать, чтобы убедиться в том, что я нисколько не преувеличиваю. События самого недавнего времени доказывают, что и в наш просвещенный век государства беззащитны против тех потрясений, которые по воле священников претерпевались народами. Вы сотни раз возмущались при виде трагических безумств, на которые шли люди по самым ребяческим поводам. Вы содрогались при виде страшных последствий самых смехотворных диспутов, недостойных внимания разумных существ. Вы трепетали вместе со всеми добрыми соотечественниками от страшных злодейств, совершённых в опьянении фанатизмом, для которого нет ничего святого. И, наконец, вы видели непрерывную борьбу светской власти с мятежниками, считавшими, что совесть или интересы религии вынуждают их восставать против самых разумных и справедливых законов.
Наши предки — люди более набожные и менее просвещенные, чем мы — были свидетелями еще более страшных событий; они пережили гражданские войны, заговоры и открытые союзы, организованные церковью против государей; они видели нашу столицу, затопленную кровью (1); два монарха один за другим были умерщвлены по воле разъяренного духовенства, раздувавшего по всей стране пожар мятежа (2). Наши предки видели королей, воюющих с собственными подданными; они видели знаменитого властелина, запятнавшего свои имя и славу незаконными преследованиями подданных, которые могли бы спокойно жить и трудиться на благо отечества, если бы пользовались свободой совести; наконец, они были свидетелями того, как тот же самый государь, одураченный ложной политикой, диктовавшей нетерпимость, вместе с протестантами изгнал из своей страны искусства и мануфактуры, заставив лучших людей искать убежище у наших врагов (3).
Мы видим, что в Европе религия всегда оказывает влияние на светские дела; церковь управляет государями; она расчленяет христианские народы и натравливает их друг на друга только потому, что духовные пастыри этих народов не договорились о той или иной догме. Германия разделена на два непрестанно враждующих между собой лагеря. Протестанты всюду оказываются исконными врагами католиков; они относятся к католикам с величайшим недоверием и опаской, а католики вслед за своим духовенством враждуют против всех, кто не разделяет их лживого и рабского вероучения. Вот каковы, сударыня, те блага, которые несет религия народам. Нам, конечно, тотчас же скажут, что во всех страшных событиях повинны человеческие страсти, а не христианская религия, которая проповедует милосердие, согласие, снисходительность и мир. Но стоит нам лишь подумать о принципах христианства, как мы тут же заметим, что они несовместимы со всеми этими прекрасными словами, которые претворялись в жизнь только в тех случаях, когда христианское духовенство не было в состоянии преследовать своих врагов и обрушивать на них всю силу своей ярости. Поклонники бога ревнивого, мстительного, кровожадного — таков со всей очевидностью бог иудеев и христиан — не могут быть ни сдержанны, ни терпимы, ни человечны. Поклонники бога, которого могут оскорбить мысли и убеждения его слабых творений, который присуждает к вечным мукам, к истреблению всех, исповедующих иное вероучение, точно так же неизбежно должны быть нетерпимы, жестоки и злопамятны. Люди, поклоняющиеся богу, не пожелавшему говорить на языке, доступном его творениям, богу, который явил себя своим избранникам только для того, чтобы сбить их с толку, вселить в них полную неуверенность и вечные сомнения, никогда не смогут прийти к единомыслию в истолковании воли этого бога; напротив, между ними неизбежно должны возникать непрестанные споры по поводу двусмысленных предсказаний, непостижимых тайн, сверхъестественных предписаний, которые, кажется, выдуманы лишь для того, чтобы подвергнуть жесточайшей пытке человеческий разум, породить раздоры и распри, прекращаемые только силой.