Эпиграф, найденный в некоторых списках писем, доказывает, что бескорыстный человек, которому мы ими обязаны, мало заботился о признании своего авторства и что его пером не руководили ни тщеславие, ни жажда славы, ни желание порисоваться дерзостью своих убеждений, называемых священниками и их невежественной паствой безбожием; что для блага себе подобных он стремился только правильно разъяснить и вырвать, так сказать, с корнем ту самую религию, которая в течение веков служила источником всех бед, угнетающих человечество. Вот этот эпиграф: Если я прав, не все ли равно, кто я? Это стих Корнеля 2, нашедший здесь необычайно удачное применение и заслуживающий быть помещенным на титульном листе всех подобного рода книг.
Также нельзя сказать ничего достоверного и о лице, которому адресованы письма; судя по некоторым местам текста, нужно думать, что адресат писем — не вымышленная маркиза, как в «Мирах» г. де Фонтенеля3, и что они были действительно написаны женщине, выдающейся и по своему положению и по характеру. Быть может, она принадлежала к школе Тампля4 или Со; но по существу эти подробности, как и имя и биография автора, даты его рождения, смерти и так далее, не имеют большого значения и послужили бы лишь к удовлетворению суетного любопытства каких-нибудь праздных читателей — жадных любителей острых анекдотов, дающих им даже некоторое положение в обществе: они больше чванятся осведомленностью в такого рода делах, чем действительно радуются установлению истины. Я знаю, как они оправдывают свое любопытство: когда читаешь, говорят они, книгу, наделавшую столько шума в обществе и представляющую необычайный интерес и для тебя самого, естественно желание знать, кого за нее благодарить. Такое желание тем более неразумно, чем менее оно может быть удовлетворено; во-первых, потому что еще никогда не было и не будет настолько неосторожного, скажем прямо — безумного, писателя, который еще при жизни опубликовал бы или отдал в печать книгу, попирающую храмы, алтари и изображения божеств и без обиняков опровергающую самые священные догмы религии; во-вторых, потому что все такого рода труды, появляющиеся с некоторых пор, представляют собой, как известно, тайные завещания некоторых выдающихся людей, вынужденных при жизни хранить молчание; смерть спасла этих людей от преследований, и их бренные останки уже не услышат ни воплей суеверия, ни похвал друзей истины; и, наконец, в-третьих, потому что неуместное любопытство может роковым образом угрожать спокойствию, счастью и свободе родных и друзей смелых авторов. Уже одно это соображение должно бы побудить любителей догадок, если у них нет дурных намерений, запрятать в самых глубоких тайниках души свои предположения, будь они истинны или ложны, и найти более полезное, и для себя и для других, применение своему пытливому уму.
ПИСЬМО ПЕРВОЕ.
(Об источниках веры. Причины, побуждающие к критике религии).
Мне трудно, сударыня, выразить то горестное чувство, которое я испытал при чтении вашего письма. Не будь у меня обязанностей, удерживающих меня здесь, я тотчас же полетел бы к вам на помощь. Возможно ли, чтобы Евгения была несчастна! Неужели страдания, подозрения, волнения действительно могут быть ее уделом! Вы пользуетесь благополучием и почетом; вы избалованы нежностью и уважением боготворящего вас супруга; вы обласканы при дворе — преимущество столь немногих; вы окружены друзьями, искренне восхищающимися вашими талантами, просвещенностью, вкусом; как же может быть, чтобы при всем этом вас терзали печаль и страдания? Ваша добродетельная и чистая душа не может, конечно, испытывать ни стыда, ни угрызений совести. Что могло бы заставить краснеть вас, стоящую настолько выше всех слабостей вашего пола? С радостью выполняя свой долг, вы отдыхаете за поучительным чтением и оживленными беседами; вы имеете возможность предаваться самым разнообразным невинным наслаждениям; как же могли проникнуть в вашу душу страхи, разочарование и беспокойство? Увы! Если бы это и не подтверждалось слишком очевидно вашим письмом, то по одному только переживаемому вами волнению я догадался бы о разрушительном действии суеверия. Только суеверие в состоянии нарушить мир чистой души, не утоляя страстей души развращенной; суеверие, завладев душой человека, способно навсегда нарушить ее покой.
Мне, сударыня, издавна знакомо гибельное влияние религиозных суеверий; подобно вам, я когда-то изнывал под игом религии, и если бы путем здравых размышлений я не преодолел заблуждения, то и ныне еще вместо того, чтобы утешить вас и внушить вам доверие к собственным силам, я мог бы только разделять ваши волнения и, может быть, даже потворствовать укреплению в вашей душе роковых представлений, которые вас терзают. Благодаря разуму и философии мой ум давно уже обрел успокоение; я изгнал мучившие его когда-то ужасы. Каким счастьем почел бы я приобщить вас к тому покою, которым наслаждаюсь сам. И разрушить чары сковавших вас предрассудков!
Между тем, не имея на то вашего согласия, я никогда не осмелился бы открыть вам образ мыслей, слишком вам чуждый, ни бороться с роковыми предрассудками, от которых, как вас уверяют, якобы зависит ваше счастье; я продолжал бы таить про себя чувства, ненавистные большинству людей, привыкших на все смотреть глазами судей, явно заинтересованных в том, чтобы вводить их в заблуждение. Но теперь священный долг обязывает меня заговорить. Евгения, встревоженная, обеспокоенная, пожелала открыть мне свое сердце; она нуждается в моей помощи, она хочет сосредоточить мысли на предмете, от которого зависят ее покой и благополучие; я обязан открыть ей истину; хранить молчание дольше было бы преступлением; и если бы даже привязанность к ней не обязывала меня ответить на ее доверие, я попытался бы разрушить призраки, терзающие ее, из одной только любви к истине.
Поэтому, сударыня, я буду с вами откровенен. Может быть, мои мысли, на первый взгляд странные, при ближайшем рассмотрении перестанут вас смущать. Разум, честность, правдивость не могут быть чужды такому уму, как ваш; я призываю вас, успокоив встревоженное воображение, внять строгой рассудительности, довериться разуму и размышлению, отбросив привычные предрассудки и суеверия. Природа наделила вас нежной и чувствительной душой, одарив ее ярким воображением и некоторой дозой меланхоличности, предрасполагающей к мечтательности. Именно эти-то свойства и служат источником страданий, которые вы ныне испытываете. Благодаря вашей доброте, чистоте, искренности вы не в состоянии заподозрить других во лжи и коварстве. Благодаря мягкости характера вы неспособны оспаривать мнения, которые возмутили бы вас, если бы вы снизошли к их внимательному изучению. Вы предпочитаете полагаться на суждения других и скорее целиком подписаться под их представлениями, чем обратиться за советом к собственному разуму и просвещенности. Живость воображения заставляет вас жадно схватывать рисуемые перед вами яркие образы; люди, заинтересованные в вашем беспокойстве, злоупотребляют вашей чувствительностью, чтобы вас запугать; они вселяют в вас трепет такими понятиями, как смерть, страшный суд, ад, вечные муки, вечность. Они заставляют вас бледнеть при одном только имени неумолимого судии, чьих приговоров ничто не в силах отменить; вам кажется, что вы окружены карающими демонами, несущими отмщение жалким созданиям этого судии; и вот уже ваше сердце преисполнено ужаса; вы ежеминутно страшитесь оскорбить, неведомо для самой себя, этого своенравного бога, всегда угрожающего и всегда разгневанного; и в силу свойственной вам последовательности, каждая минута вашей жизни, которая должна бы быть отмечена счастьем и покоем, оказывается отравленной волнениями, подозрениями, паническим страхом, которым не место в такой чистой душе, как ваша. Тревоги, вызываемые этими зловещими представлениями, лишают вас веры в собственные силы; ваш разум подавлен призраками, порожденными вашим же воображением; вы поддаетесь растерянности и унынию, вами овладевает недоверие к себе, и вы оказываетесь одураченной людьми, которые, распаляя воображение и затмевая разум, давным-давно добились власти над всем миром и убедили разумные существа в том, что разум для них бесполезен и даже опасен.
Такова, сударыня, извечная проповедь апостолов суеверия, целью которых всегда было и будет уничтожение разума с тем, чтобы безнаказанно подчинять себе человечество; коварные служители религии оказываются всюду тайными или явными врагами разума, потому что разум всегда противился их намерениям; повсюду они порочат разум, боясь, что он свергнет их господство, разоблачив их замыслы и лживость их басен; повсюду они стремятся возвести на обломках попранного разума царство фанатизма и фантастики. И чтобы вернее достичь этой цели, они беспрестанно запугивают смертных картинами ужасов, они поражают и пленяют их воображение чудесами и тайнами, они забивают головы загадками, вселяют в людей неуверенность в себе; они доводят их до отупения обрядами и церемониями, они наполняют умы страхами и подозрениями, они завораживают их образами будущего, не только не дающими истины и блаженства здесь, на земле, но и сбивающими с истинного пути к счастью, искореняющими в глубочайших тайниках человеческой души самую возможность счастья.
Таковы способы, применяемые всюду жрецами религии для порабощения земли и овладения ею. Человеческий род во всех странах стал жертвой священнослужителей; они назвали религией системы, изобретенные ими для покорения человека, воображение которого они пленили, рассудок которого они затмили, разум которого они стараются уничтожить.
В детстве человеческий разум наиболее предрасположен к восприятию впечатлений. И вот наши священники со всем коварством овладели юношеством, чтобы внушить ему представления, которые им никогда не удалось бы привить человеку зрелому. Именно в самом нежном возрасте они закабаляют ум человека при помощи нелепых басен, диких и бессвязных представлений, смешных химер, которые мало-помалу становятся предметом почитания и устрашения в течение всей его дальнейшей жизни.
Стоит только раскрыть глаза, чтобы увидеть недостойные средства, применяемые церковью для удушения зарождающегося в человеке разума. Человеку с детства преподают только странные, противоречивые, грубые, преступные выдумки и внушается благоговение к ним. Его постепенно посвящают в непостижимые тайны, преподносимые в виде священных откровений, его приучают к игре воображения и заставляют трепетать перед им же самим созданными призраками. Одним словом, принимаются самые надежные меры, чтобы воспитать слепцов, неспособных руководствоваться собственным разумом; трусов, трепещущих при каждом упоминании о представлениях, которыми их отравили священники еще в таком возрасте, когда они не в состоянии были догадаться о расставленной им западне.
Вспомните, сударыня, о тех пагубных стараниях, которые в монастыре, где вы воспитывались, предпринимались, чтобы посеять в вашей душе семена волнующих вас сейчас страданий. Именно здесь начали вам рассказывать небылицы, говорить о чудесах, тайнах, доктринах, перед которыми вы преклоняетесь; расскажи вам о них впервые сегодня, они показались бы вам смешными и недостойными внимания. Я часто наблюдал, как вы потешались над наивностью, с какой вы верили когда-то сказкам о волшебниках и привидениях, которыми развлекали вас в детстве наставницы-монахини. Вступив в свет, где уже давно не верят во все эти бредни, вы мало-помалу от них избавились и сейчас краснеете за свою былую доверчивость. Почему же в вас недостает мужества точно так же посмеяться и над бесконечным множеством других химер, столь же мало правдоподобных, которые вас еще продолжают терзать и которые вы почитаете достойными внимания либо потому, что не осмеливаетесь взглянуть на них другими глазами, либо же потому, что их почитают люди, не давшие себе труда в них углубиться? Почему же Евгения, столь просвещенная, столь разумная во всех других отношениях, отрекается от своего разума и суждений, как только дело коснется религии? А между тем при этом страшном слове ее душа смущается, силы ее покидают, обычная проницательность ей изменяет, воображение затуманивается, она волнуется и страдает; предубежденная против собственного разума, она не осмеливается взывать к его помощи; она убеждает себя в том, что лучше и безопаснее подчиняться мнениям большинства, которое ни о чем не рассуждает и всегда идет на поводу у слепцов или лжецов.
Чтобы восстановить мир в вашей душе, перестаньте, сударыня, пренебрегать собой; окажите должное доверие собственным познаниям, не стыдитесь того, что вы не в силах были избежать всеобщего поветрия. Добрый аббат Сен-Пьер (1) был вполне прав, говоря, что набожность это оспа души; я же добавлю к его словам, что редкий человек не сохраняет ее следов на всю жизнь. Действительно, мы довольно часто встречаем самых просвещенных людей, продолжающих верить детским предрассудкам. Суеверия начали им вдалбливать настолько рано, а в дальнейшем прилагались такие старания для развития посеянных семян, что мы скорее должны удивляться, если кто-либо находил в себе силы освободиться от этих суеверий. Часто жертвами суеверий оказываются даже гениальные люди; присущая им сила воображения иногда лишь усугубляет их заблуждения и еще больше привязывает к воззрениям, которых они бы устыдились, будь им позволено прибегнуть к собственному разуму. Паскаль (1) постоянно видел под своими ногами разверстый ад; Мальбранш 2 известен своим легковерием; Гоббс 3 боялся призраков и демонов; бессмертный Ньютон 4 комментировал Апокалипсис. Одним словом, все доказывает, что нет ничего труднее, как избавиться от представлений, привитых нам в детстве. Самые здравомыслящие люди, разумно рассуждающие по поводу любого иного предмета, впадают в детство, как только дело коснется религии.
Итак, сударыня, вам нечего краснеть за слабость, которой подвержены почти все и которую не всегда могли преодолеть даже самые великие люди. Поэтому не падайте духом; найдите в себе смелость более хладнокровно взглянуть на пугающие вас призраки. В деле, касающемся вашего покоя, посоветуйтесь с собственным просвещенным разумом, который возвышает вас над толпой настолько, насколько род человеческий возвышается над другими животными. Отбросьте недоверие к собственным познаниям и, наоборот, отнеситесь с должным недоверием к людям, гораздо менее честным и просвещенным, чем вы, которые, чтобы завладеть вами, играют на вашем чувствительном воображении, с холодным бессердечием разрушают ваше спокойствие и под предлогом обращения вашей души всецело к небу заставляют вас порывать самые нежные связи; которые, наконец, хотят запретить вам обращение к благодетельному разуму — вашему надежному руководству во всем поведении.
Оставьте волнения и угрызения совести развращенным женщинам, имеющим достаточно поводов упрекать себя и жаждать искупления совершенных проступков. Оставьте суеверие невежественным бабенкам, ограниченный ум которых неспособен мыслить. Предоставьте бессмысленные и утомительные обряды и все тяготы благочестия праздным, скучающим женщинам, которым ничего другого не остается для заполнения пустоты жизни после того как померкнет блеск минутной молодости и которые пытаются сплетнями и злоречием возместить потерю прежних наслаждений. Сопротивляйтесь своей склонности к мечтательности, уединению и грусти. Набожность существует для праздных душ; ваша же душа создана для деятельности. Вы принадлежите своему супругу, счастье которого составляете; своим детям, которые скоро будут нуждаться в ваших наставлениях для воспитания сердца и ума; вы принадлежите друзьям, которые почитают вас и будут ценить радость общения с вами даже и тогда, когда поблекнет ваша красота; вы принадлежите обществу; оно нуждается в вашем примере и находит в вас добродетели, к несчастью, значительно более редкие в людях вашего круга, чем набожность. И, наконец, вы не должны пренебрегать собственным счастьем; несмотря на обещания религии, вы никогда не обретете счастья в волнениях, уготованных ее мрачными догмами; вы найдете в ней лишь зловещие призраки и устрашающие химеры, безнадежную неразбериху и явные бессмыслицы, необъяснимые загадки, способные только нарушить ваш покой, лишить вас счастья и сделать вас неспособной заботиться о счастьи других, потому что трудно других сделать счастливыми, когда сам не знаешь ни счастья, ни покоя.
Стоит вам лишь осмотреться вокруг, чтобы найти подтверждение моим словам. Самые религиозные люди редко бывают самыми приятными и общительными; набожность, даже искренняя, принуждая людей к выполнению обременительных обрядов, занимая их воображение мрачными и подавляющими образами, разжигая их религиозное рвение, совершенно неспособна сообщать святошам ту ровность настроения, ту мягкость и снисходительность характера, ту приветливость, которые делают человека приятным в обществе. Тысячи примеров докажут вам, что набожные люди, стремящиеся прежде всего понравиться богу, редко встречаются среди женщин, пользующихся наибольшим успехом в своем кругу: если некоторые из них и представляют исключение из этого правила, то только потому, что они еще не достигли той степени рвения и усердия, которая, по-видимому, требуется от них религией. Набожность — это страсть, либо давящая и мрачная, либо исступленная и всепоглощающая: религия не терпит ничьего соперничества в душе человека; все, что добрый христианин отдает себе подобным, он похищает у бога; набожная душа должна избегать земных Привязанностей: они отвлекли бы ее от ревнивого бога, требующего исключительного и полного внимания, заставляющего приносить ему в жертву склонности самые нежные и невинные; в угоду своему богу люди должны быть как можно более несчастными на земле. Мы видим, как верные этому принципу верующие ревностно выполняют свой долг, истязая себя и отравляя покой ближних; и когда им. Удается стать совершенно бесполезными или даже неприятными для своих сограждан, они ставят это себе в величайшую заслугу перед небесным повелителем.
Я не думаю, сударыня, что набожность породила в вас свойства, вредные вашим близким; я скорее опасаюсь, что ваше благочестие окажется губительным для вас самой; ваша доброта, ваш мягкий характер, доброжелательность, отличающие ваше поведение, позволяют думать, что религия никогда не доведет вас до столь опасных крайностей. И, тем не менее, религия часто вызывает странные превращения. Нельзя не опасаться, что состояние постоянного беспокойства, волнения, чувство подавленности пагубно повлияют на ваш характер, что вы станете раздражительной и что те губительные представления, которые вы вынашиваете в глубине души, рано или поздно отразятся и на ваших близких. Не доказывает ли нам повседневный опыт, что религия производит именно такие перемены в людях? Разве то, что называют обращением, что набожные люди считают благодатью, не есть на самом деле полное подавление добрых и полезных свойств души опасными наклонностями и настоящими пороками? Благодаря злополучному влиянию такой благодати мы часто наблюдаем, как жизнерадостность сменяется унынием, веселость — дурным и мрачным настроением, беспечность — скукой, снисходительность и мягкость — злословием, нетерпимостью и изуверством; мало того: человечность сменяется истинной жестокостью. Одним словом, суеверие — это очень опасный яд, способный погубить самые чистые сердца.
Неужели же вы и впрямь не видите, к каким крайностям приводят людей фанатизм и изуверство? Государи, должностные лица, судьи становятся бесчеловечными и безжалостными, как только дело коснется религии. Людей, самых мягких, самых снисходительных, самых справедливых в любом другом вопросе, она часто превращает в диких зверей. Самые чувствительные и сострадательные души искренне считают своим долгом быть жестокими, насиловать и заглушать собственную природу, чтобы преследовать и ненавидеть людей, не разделяющих их религиозных убеждений. Узнаете ли вы, сударыня, терпимость, свойственную нашей нации и нашему правительству, в преследованиях, которым так часто подвергались во Франции протестанты? (1). Находите ли вы разумными, справедливыми, человечными все притеснения, аресты, ссылки, которым в наши дни подверглись янсенисты? (2). А эти последние, захвати они власть в свои руки, преследовали бы своих противников, конечно, с не меньшей жестокостью и бесчеловечностью. Разве вы не встречаете ежедневно людей, искренне считающих себя добрыми и вместе с тем с откровенным бесстыдством выражающих радость по поводу уничтожения людей, в отношении которых они не считают себя обязанными быть ни добрыми, ни терпимыми, — только за то, что эти люди презрели предрассудки, почитаемые священными толпой или поддерживаемые ложной политикой якобы в интересах государства? Суеверие настолько задушило всякую человечность в некоторых людях, впрочем, порядочных во всех других отношениях, что они не постыдились бы принести в жертву суеверию просвещеннейшие умы нации, которые не разделяют общих верований или же отказываются терпеть гнет духовенства.
Одним словом, набожность может отравить душу человека желчью и внести разлад в общество. По отношению к религии каждый вменяет себе в обязанность выказать известную долю рвения и преданности. Как часто находил я вас колеблющейся и не знающей, смеяться или плакать при виде полоумной святоши, преисполненной религиозного экстаза, которому так часто бывают подвержены верующие люди! А вместе с тем вы видели, как эти люди вмешиваются в богословские споры, в которых они ничего не смыслят. Сотни раз я замечал, как вас поражала их грубость, как вы были оскорблены их резкостью, возмущены их интригами, какое презрение вызывало в вас их невежество. Тем не менее, ничего удивительного в этих противоречиях нет: невежество всегда было матерью набожности. Быть набожным — значит во всем слепо доверяться священникам, жить по их указке и думать и действовать по их наставлениям; это значит слепо подражать их пристрастиям и предрассудкам; это значит по их усмотрению точно выполнять каждый религиозный обряд.
Евгения не создана для того, чтобы быть последовательницей таких учителей; они свели бы ее с ума, расстроили бы ее воображение и испортили бы ее характер. Чтобы вернее подчинить себе ее разум, они сделали бы ее нелюдимой, нетерпимой, неприятной в обществе; одним словом, при помощи магической власти суеверия и сверхъестественных представлений им удалось бы, может быть, превратить в пороки благородные свойства ее природы. Но поверьте мне, сударыня, что вы ничего не выиграете от подобной метаморфозы. Останьтесь такой, какая вы есть; избавьтесь, как можно скорее, от неуверенности, тоски, переходов от упадка к возбуждению, которые вас угнетают. Изберите своими руководителями только собственный разум и добродетель, и я ручаюсь, что вы в самом скором времени разобьете оковы, тяжесть которых начинаете мучительно чувствовать.