Материал: настины шпоры

2. Предмет Филологии. Текст.

Аверинцев считает, что филология - единство гуманитарных дисциплин, "изучающих духовную культуру человека через языковой и стилистический анализ письменных памятников". Текст - реальность, которая дана филологии и существенна для нее", по определению С.С. Аверинцева. Филология "вбирает в свой кругозор всю ширину и глубину человеческого бытия, прежде всего бытия духовного", "служит самопознанию культуры". Она помогает понять человека другого менталитета, и через это иную культуру, другое пространство и время. Предмет филологии - "весь человеческий мир, но мир организованный и увиденный через текст". М.М. Бахтин указывал на то, что надо "понимать текст, как его понимал автор данного текста. Таким образом, понимание восполняет текст: оно - активно и носит творческий характер. Творческое понимание продолжает творчество". Итак, основными категориями филологического дискурса являются текст и смысл.

Текст во всей совокупности своих внутренних аспектов и внешних связей — исходная реальность Филологии ТЕКСТ - в общем плане связная и полная последовательность знаков. Проблема Т., возникая на пересечении лингвистики, поэтики, литературоведения, семиотики, начинает активно обсуждаться в гуманитарном познании второй половины 20 в.

В понимающий познавательный акт структурно входят познающий разум и объект понимающей деятельности, который может быть назван текстом. Понятие “текст” предполагает в этом случае очень широкое толкование. Это — не только письменный источник. Тексты — это знаково-символические информационные системы разнообразного происхождения и предназначения. Они являются результатом познавательно-созидательной, творческой и производственной деятельности живых существ. Текст в герменевтике рассматривается как некий продукт деятельности, имеющий знаковую и в широком смысле языковую природу. “Факт языка”, “застывшая речь” — так характеризовал предмет герменевтики Шлейермахер. Но в то же время он “впитывает” в себя и внутренне содержит субъективно-психологические особенности внутреннего мира автора — “факты мышления”. В нем отражаются особенности эпохи и времени автора. Текст сам по себе есть с одной стороны порождение языка, в котором действуют объективно независимые от конкретного человека, всеобщие и необходимые нормы и законы речевой деятельности, которым следуют все члены данного языкового сообщества. А с другой стороны текст зависит от исторически определенного стиля мышления данной эпохи. Язык и стиль мышления суть объективные природные свойства, преломленные в созидательной деятельности творца текста. Они являются некими предпосылкам понимания, внутренними, скрытыми моментами предпонимания.

3. Связь филологии, философии и герменевтики. Филологией принято называть «содружество гуманитарных дисциплин — лингвистических, литературоведческих, исторических и др., изучающих историю и выясняющих сущность духовной культуры человечества через языковой и стилистический анализ письменных текстов. Г. искусство интерпретации (толкования) текстов. Философская теория интерпретации бытия в целом и мира гуманитарной культуры в частности предоставляет средства для понимания гуманитарных явлений, для проникновения в их смысл. Проблематика понимания сближает г. с философией культуры и с философией языка, открывает возможность для создания философской г, которая предполагает новое измерение человека. В ней ставится вопрос о человеке понимающем. Первые подходы к оформлению г в древности, в западноевропейской традиции софисты — первых греческих филологов, когда греческий полис потребовал новой интерпретации, нового истолкования древних текстов Гомера и других греческих поэтов. В школах древней Греции эти авторы преподавались, на их произведениях люди учились грамоте, письму. Поэтому интерпретация и перевод их на новый (по отношению к софистам) греческий язык были самыми актуальными практическими задачами, т. е. запрос шел от практики. В это время как раз и возникают первые подходы к созданию герменевтических программ. Законченной герменевтической системы еще не сложилось. отдельные приемы (парафраза). Перевода в современном смысле древние греки не знали, парафраз был наиболее распространенным приемом, который замещал перевод, он совмещал в себе элементы комментаторства и перевода.

Впервые программные герменевтики возникают с проникновением в греческий мир христианства. Религиозные тексты начинают адаптироваться в новой для них среде, христианская религия начинает захватывать все большие и большие слои населения. И еще экономические, культурные, торговые контакты, осуществляется обмен философскими и научными трактатами между В. и З. Следствием бурное развитие переводческой деятельности. Нужно было каким-то образом интерпретировать христианские тексты, Священное писание, а с другой — продолжается линия, связанная с переводом. В это же время, как известно, происходит перевод Ветхого завета на греческий язык и обсуждение всех проблем, связанных с христианскими текстами. К этому моменту относится образование двух школ, с которыми связывается начало развития собственно теоретических идей герменевтики: на основе двух библиотек возникают Александрийская и Пергамская школы. Они отличаются неприятием идей друг друга и предполагают объединение единомышленников, которых связывает одинаковая концептуальная основа. В частности, первой герменевтической проблемой, которую обсуждают обе эти школы, является проблема: сколько смыслов в слове? Один или несколько (более, чем один)? Александрийская школа смыслов в слове много, а Пергамская один смысл.

Философия возможна как особый тип знания со своим предметом, специфическими методами исследования и с собственными критериями познавательного значения. Наличие специфических признаков не мешает существовать философскому знанию в форме учений, теорий, концепций, направлений. Форма представления и функционирования философского знания может совпадать (и действительно совпадает) с формой других типов знания. Например, от конкретных наук философия отличается не формой представления знания, а критериями познавательного значения, наличием особенных (кроме общих) методов исследования. И разумеется, у философии есть свой особый предмет: принципы, основания, начала бытия (природы, человека и общества), его познания (в том числе научного), мыслительной и духовной деятельности. Видимо, не вызовет больших споров утверждение о том, что философское знание есть знание принципиально интерпретационное. Интерпретация есть неустранимый момент, форма и способ функционирования философских знаний. Новое философское знание всегда является результатом интерпретации. Рост философского знания, его новизна, неустранимая (по принципиальным соображениям, касающимся природы философии) плюралистичность обеспечиваются интерпретационной природой философского знания. Интерпретация, в свою очередь, предполагает диалогическое отношение познающего субъекта с особым предметом, выделяемым из исторического, культурного, бытийного и со-бытийного контекстов с учетом специфики последних. Вопросно-ответные диалогические отношения, их всевозможные разрешения определяют основное содержание диалектики (в первоначальном значении этого термина) как метода философского исследования. Таким образом, философская рефлексия всегда стремится диалектически проникнуть в смысл диалогического отношения, стремится интерпретируя понимать, что, в свою очередь, “окрашивает” философское знание в герменевтические тона. Герменевтика — один из методов, при помощи которых возможно понимание, — соединяется с природными свойствами философского знания. Герменевтика — искусство интерпретации, постижения смысла диалогических отношений — “сплетается” с философскими методами исследования, обогащает их и сама выводится на рациональный уровень, приобретает философский статус.

7. Александрийской школе («Грамматика» Д. Фракийца, синтаксическая теория А. Дискола). Стоическая и александрийская традиции в Риме

Александрийская грамматическая школа, наиболее значительная античная школа, занимавшаяся описанием языка. Александрия, столица эллинистического государства Птолемеев (4–1 вв. до н.э.), была крупнейшим центром греческой культуры и образованности; эта роль сохранялась за ней и в период, когда Египет входил в состав Римской империи и Византии (1 в. до н.э. – 7 в. н.э). Александрия была многонациональным городом, там жили носители разных языков, однако языком администрации и культуры был греческий. Это обусловило необходимость обучения обучения негреков греческому языку, для чего требовалось его надлежащим образом описать. Именно поэтому античная лингвистическая традиция, ранее ограничивавшаяся отдельными замечаниями относительно природы и свойств языка, перешла в александрийской лингвистической школе к систематическому описанию языковой системы.

В александрийской школе была создана первая в европейской науке систематическая грамматика ("Techne grammatike" СГрамматическое искусство') ученика Аристарха Дионисия Фракийца (170--90 до н.э.). В этом труде определяются предмет и задачи грамматики, излагаются сведения о правилах чтения и ударения, о пунктуации, приводится классификация согласных и гласных, дагтся характеристика слогов, формулируются определения слова и предложения, дагтся классификация частей речи 8 классов, выделенных главным образом на морфологической основе, с учгтом лишь в отдельных случаях синтаксического и семантического критериев). Автор тщательно описывает категории имени и глагола, приводит сведения о словообразовании имгн и глаголов. Он различает артикль и местоимение, выделяет предлог и наречие в самостоятельные части речи, подробно классифицирует наречия, отнеся к их числу частицы, междометия, отглагольные прилагательные. Большинство понятий

иллюстрируется примерами. Грамматика Дионисия Фракийца характеризуется высокой степенью адекватности морфологическому строю греческого языка того времени. Принята в качестве авторитета эта грамматика была, однако, в результате длительных споров. История языкознания доказала, что "Грамматика" Дионисия Фракийца стала "матерью всех европейских грамматик с русской включительно". Особую популярность у потомков приобрела грамматическая теория Аполлония Дискола (2 в. н.э.), автора более 30 произведений, посвящгнных морфологии, синтаксису, греческим диалектам и т.п. Автор следует во многом Дионисию Фракийцу, более подробно освещая вопросы морфологии и давая исчерпывающие для того времени определения частей речи и их акциденций (грамматических категорий). Он проявляет большее (в отличие от Дионисия) внимание к грамматическому значению. Выделяются те же 8 частей речи. Буквы (звуки) гласные он определяет как самостоятельные, согласные же как несамостоятельные. Имя и глагол, а затем и местоимение характеризуются как самостоятельные. Аполлоний Дискол указывает на то, что принятый порядок перечисления частей речи не случаен, а определяется степенью зависимости одних от других. Первое место в этом порядке отводится имени и второе глаголу. Подчгркивается, что занимающее третье место причастие обладает свойствами имени и глагола. Четвгртое место отводится артиклю, пятое -- местоимению, шестое -- предлогу, седьмое -- наречию, восьмое -- союзу.

Различаются части речи склоняемые, изменяемые по временам и лицам, несклоняемые. Подробно описываются акциденции имени. Впервые вводится понятие (категория) числа. "Естественным" признагтся и порядок перечисления падежей. Имена делятся "по звуковому выражению" на первичные и производные, последние подробно классифицируются. Далее, имена подразделяются по значению на 21 разряд. Подробно описываются акциденции глагола (наклонения, залоги, виды, образы / словообразование, числа, лица, времена, спряжения). Разрабатываются теория местоимения, классификации наречий и союзов.

Синтаксическая теория Аполлония Дискола занимает особое место в античной грамматике. Его сочинение "О синтаксисе частей речи" в 4 частях также оказало

глубокое воздействие на последующее развитие лингвистической мысли. Для него предмет синтаксиса состоит в объяснении способов объединения частей речи в предложение. Описываются сочетание артикля с именами; сочетание местоимений с другими частями речи, сочетание глагола с другими частями речи, а также синтаксические функции косвенных падежей. В сферу синтаксиса включаются не только сочетания слов, но и сочетания букв, слогов, слов при словосложении. Даются сведения об употреблении инфинитива, наклонений, залогов. Уделяется внимание рассмотрению солецизмов (синтаксических ошибок).

Но в аполлониевском синтаксисе отсутствуют теория предложения и соответствующие понятия подлежащего и сказуемого, происходит подмена этих синтаксических понятий морфологическими характеристиками. Не эксплицированы понятия определения, дополнения и обстоятельства при фактическим обращении к их характеристике. Не включена в синтаксическую теорию классификация типов предложений. Синтаксическое учение Аполлония оказало серьгзное влияние на становление и развитие римской грамматической науки. Существенный вклад в формирование основ лингвистической теории внесли философы эллинистического периода (3--1 вв. до н.э.), особенно представители стоической школы (Зенон, Хрисипп, Диоген Вавилонский). Стоики были по преимуществу философами и логиками, но они разрабатывали свои учения на базе языкового материала (и особенно явлений грамматической семантики). В строении предложения и в классах слов они искали отражение реального мира. Отсюда вытекали признание ими "природной" связи между вещью и ег названием и увлечение этимологическим анализом. Значения "вторичных" слов объяснялись связями в предметном мире. Стоики разработали первую в истории науки о языке типологию переноса названий (перенос по сходству, смежности, контрасту). В речевом акте они различали "обозначающее" (звук человеческой речи) и "обозначаемое", иначе "высказываемое" (lekton), т.е. смысловую сторону речи, лежащую между звуком и мыслью. Они отмечали неодинаковость обозначаемого в разных языках при одинаковости мысли у всех людей. Стоики серьгзно продвинулись (по сравнению с Платоном и Аристотелем) в разработке учения о частях речи (порядка пяти--шести), в учении о падежах имени (включение в число падежей и исходного / именительного, ограничение понятия падежа только сферой имени). Они создали для падежей обозначения, впоследствии скалькированные в латинской грамматике, а через ег посредство в грамматиках многих европейских языков. Ими было развито учение о временах глагола. Стоиками была предложена классификация высказываний (полные и неполные). Были разграничены понятия глагола (rhema) и сказуемого-предиката (kategorema). Им же принадлежит типология сказуемых (по форме выражения субъекта, наличию или отсутствию дополнения и по признаку активности -- пассивности). Заслуживает внимания детальная классификация предложений по цели высказывания (повествование, вопрос двух типов, побуждение, желательность, мольба, заклинание, клятва, обращение). Разграничению подверглись простое и сложное предложения. Была выдвинута тщательная классификация сложных предложений. Деятельность стоиков связывается главным образом с разработкой понятия аномалии (как несоответствия качества предмета и грамматического значения его имени, наблюдаемого в основном в сфере пола-рода и числа).

Вне Стои обращает на себя внимание отрицание Эпикуром и представителями скептической школы реальности всего, кроме предмета и звучащего слова, а тем самым и отрицание бестелесных представления и "высказываемого". Эпикур утверждает зависимость языка от условий жизни людей и роль природных факторов в возникновении и развитии языка. В целом греческая философия 5--1 вв. до н.э. сыграла значительную роль в формировании логицистского подхода к языку, который на протяжении более двух с половиной тысяч лет характеризовался острым вниманием к онтологическим и гносеологическим аспектам изучения языка, подчгркиванием приоритета функциональных критериев в выделении, определении и систематизации явлений языка, невниманием и безразличием к изменениям языка во времени и к различиям между конкретными языками, утверждением принципа универсальности грамматики человеческого языка. Философы искали гармонию между языковыми и логическими категориями. Древнегреческим философам этого времени принадлежат идеи о сопряжении обозначающего, обозначаемого и предмета. Для них нет отдельных теории суждения и теории предложения, они не разграничивают логическое и лингвистическое знание. Им присущ синкретизм термина logos, обозначающего и речь, и мысль, и суждение, и предложение. Они не расчленяют логические, синтаксические и морфологические характеристики единиц речи (хотя и могут акцентировать в той или иной концепции один из аспектов взятого в целостности явления). На базе достижений философов и языковедческой практики в эллинистический период возникает филология, призванная изучать, готовить к критическому изданию и комментировать памятники классической письменности. Сферой ег интересов является смысловая сторона текстов. В ег недрах создагтся грамматика как самостоятельная дисциплина, изучающая по преимуществу формальные аспекты языка (а не его смысловые аспекты, в отличие от философии). Она обособилась в самостоятельную науку благодаря деятельности

Александрийской грамматической школы, сыгравшей гигантскую роль в закладывании основ европейской языковедческой традиции. Грамматика того времени представляет собой по существу аналог современной описательной лингвистики. В борьбе со сторонниками принципа аномалии (пергамскими философами-стоиками Кратетом Малосским и Секстом Эмпириком) александрийцы активно отстаивают принцип аналогии как основы описательно-классификационной и нормализаторской деятельности. С их деятельностью связан также расцвет лексикографии. В это время активно собираются и подвергаются толкованию глоссы (устаревшие слова -- glossai и слова, ограниченно понятные, -- lexeis. Выдающимися лексикографами эллинистического периода были Зенодот Эфесский, Аристофан Византийский, Аполлодор из Афин, Памфил, Диогениан. Алексадрийцы прослеживали языковые регулярности в классических текстах,стремясь отделить правильные формы от неправильных и выдвигая на этой основе принцип аналогии (Аристофан Византийский, особенно авторитетный в языковедческих

проблемах Аристарх Самофракийский). Ими детально разрабатываются парадигмы

склонения и спряжения.

5 Кратил

Проблема правильности имен становится одной из ведущ в средневековой философии, где она. занимает погра­ничное положение между средневековой .гносеологией и грамматикой и является фундаментом, на основании которого вы­рабатываются принципы грамматического описания. Цельный текст этого диалога распадается по смыслу на следующие части:

Об общем отношении имени и вещи.

О человеке, устанавливающем отношение имени и вещи.

О моделировании как об основе отношений имени и вещи.

Об основных правилах такого моделирования — этимологиях.

Эти части следуют в указанной последовательности .

Действующих лиц в диалоге три: Сократ, Кратил и Гермоген._Кратил и Гермоген спорят, Сократ выспрашивает и постигает истину в речи каждого из них и находит разрешения их противоре­чий, подвигая вперед общее знание. Таков сюжет диалога. ( Диалог начинается со слов Гермогена, привлекающего Со­крата к беседе. Кратил утверждает, что «у всего существую­щего есть правильное имя, врожденное от природы, и что не то есть имя, чем некоторые лица, условившись так назы­вать, называют, произнося при этом частицу своей реч-и, но некое правильное имя' врождено и эллинам и варварам, од­но и то же у всех»

Таким образом, утверждается, что «план содержания» предопределен сущностью вещи и потому дан как бы «от при­роды». Гермоген^. возражает •КратйлЪ утверждая, что имя дается' по установлению и произвольно, я пптпму ир быть предопределено природой вещи.

Сократ соглашается с обеими точками зрения. Ho Сократ, Соглашаясь с обеими спорящими собой „возможность в выйти_за_пределы._этой антиномии. Его тайная цель, как показывает далее развитие сюжета диалога, состоит_в__том, чтобы исследовать возникновение этой антиномии,' овладевая инициативой в беседе, Сократ начинает исследовать становление этой связи планов выраже­ния и содержания, т. е. процесс именования, с целью понять природу антиномии.

Для этой цели нужно выделить в именовании две стороны: а) связь име­нующего и имени и б) связь вещи и имени. Эти связи обнаруживают себя в правильности имени. _ правильность связана с «законом» и «обычаем», т. е. с правилом поведения и деятельности.

Таким образом, в связи^ между именем и вещью, именем и действием именования включается .пошгтие правильности. Кратил рассматривает систему «имя — вещь»,_не считаясь с тем, что человек совершает действие именования. Посколь­ку одной вещи в одном языке и тем более в разных языках соответствует много имен, то правильность имени не зависит от звуков, а только от общего смысла слов. Это правиль­ность плана содержания.

Гермоген же, напротив, исходит из действия именования. Поэтому правильность в понимании Гермогена — это прежде всего законность установления имени человека. Это пра­вильность плана выражения.

Дальнейшая цель Сократа — указать на источник обоих видов правильности•..Исследуются два момента: а) кто именует и б) истинность именования.

Что, по Платону, представляет собой истинность имени? Таким путем достигается важное различение понятий: имя, чтобь быть правильным, должно истинно именовать /вещь, т. е. верно отражать ее объективные и не зависящие от человека свойства.

Итак, имя правильно, если оно истинно, имя истинно, если в нем вёрно—отражены объективные свойства вещи. Правильность понимания объективных свойств вещей подтверждается успехом производственных операций с ними.

Значит, существует еще и правильность действия с вещами, которая определяется достижением успешного резуль­тата действия.

Итак, человек действует с вещами и добивается или не добивается при этом результата — в зависимости от правиль­ности или неправильности действия: По результатам действия человек судит об истинной при­роде вещи, не зависящей от субъективного мнения.Теперь легко видеть, что именование — всего лишь одно из действий с вещами.

Имена дает, (изготовляет) не всякий леловек а только специалист своего дела, именуемый v Платона законода­телем.Слово «законодатель» в диалоге ни в коем случае нель­зя толковать в юридическом смысле. Законодатель — это про-(^ессионал. мастер, знаток законов культуры, независимо от того, жрец он или землепашец, поэт или оратор, создатель разновидности ремесла или философ. Если сущность вещей дается людям в действиях с ни­ми, то законодатель должен прежде всего знать действия че­ловечества с вещами и уметь придумать новые действия, до­стигающие полезного результата. Для этого он и создает сло-или — иначе — закон. **'

Теперь осталось описать труд законодателя. Как и вея-тая конкретная разновидность деятельности, труд законода­теля, во-первых, принадлежит обществу и контролируется им, во-вторых, осуществляется на основании определенных правил. Законодатель работает под контролем общества. Его во ображение, позволяющее ему придумать, создать новое слово, I свободно и неконтролируемо. Но результат его работы — созданное новое слово — оценивается обществом, принимается или отвергается.

Труд законодателя оценивается тем, кто пользуется его результатом

Труд законодателя оценивает тот, кто «умеет ставить вопросы и давать ответы», т. е. диалектик.

Таким образом, оказываются справедливыми оба мнения Гермогеня и К. Верно и то. что вещи свойственно имя по природе, _и то, что имя вещи "устанавливается по закону. Имя не может быть установлено не по. .природе, так как законодатель должен уметь свойственное от природы каждой вещи имя «влагать» в звуки и слоги и, глядя на то самое, что является именем'." 'создавать" все имена. Законодатель не может откло­ниться от правильности в плане содержания, поскольку диа­лектик не допустит этого. Законодатель создает имя вещи, учитывая всю историю именований. Таким образом, имя должно бнть правильным не только, относительно вещи, но и относительно_другого имени, данного ранее.

Законодатель именует вещи по их природе, что обеспечи­вает правильность имени в, плане содержания. Актом имено­вания устанавливаются .определенный обычай или норма, по­этому новое имя должно следовать сложившемуся обычаю именования и должно быть правильным в Плане выражений. Диалектик, разбирая полученные имена, следит за тем, что­бы имя отвечало обоим видам правильности (правильностямв плане выражения и в плане содержания). Это достигается тем, что в рассуждениях диалектика правильность имен должна совпасть с правильностью употребления вещей. Име­на должны давать правила употребления вещей. Употребле­нием вещей в соответствии с именем проверяется правиль­ность именования. Имя отсюда есть модель действий с веща-:ми. Действия с вещами предпринимают мастера несловесных искусств, занимающиеся конкретными разновидностями тру­да. Их труд складывается в цепочки деятельности до тех пор, пока не исчерпана система именований и пользование язы­ком. Для того чтобы был возможен новый ряд конкретных разновидностей труда и новые отношения между ними, не­обходимы новые действия законодателя и диалектика по со­зданию и социальному принятию имен.

правильность имени есть продукт творческой гипотезы о природе вещей, истинность имени есть проверка этой гипо­тезы теоретически и на практике в соответствии с результа­тами, достигнутыми благодаря применению гипотезы. Такое понимание природы имен предполагает: во-первых, разделе­ние труда; во-вторых, множественность именования одной и той же вещи (поскольку немножественность именова­ния исключает проверку истинности имени через результат труда); в-третьих, общение между всеми участниками функ­ционально разделенного труда на одном языке с адекватным пониманием культурной значимости именования.

Теперь полезно рассмотреть, как законодатель создает имена. Ведущим принципом создания -имени является изо­бражение, или, как мы бы сказали, моделирование. Итак, принцип моделирования позволяет разрешить спор между Кратилом и Гермогеном. Модель всегда отражает сущность вещи.

приемы моделирования и дать основные правила применения этих приемов. Ясно, что эти приемы могут меняться у разных народов, быть другими в разные времена, т. е. зависеть от культурной традиции и искусства законодателя. Платон рассматривает только самые общие принципы моделирования, принятые в его время. Это то, что впоследствии стало назы­ваться народной, или вульгарной, этимологией.

Правила образования первичных имен сводятся к двум моментам: а) моделирования поведения (или — иначе — дей­ствий) и б) моделирования картины мира, чувственного его восприятия.

Модели поведения: Образование производных имен подчиняется целому ряду правил

Добавление, вставка или изъятие звука или тона. Сокращение до слова целого Заимствования. Моделирование содержания: описательное именование. Благозвучие. Стершаяся этимология, или абстрактные звучания. Словосложение.

Предполагается, что при составлении производных имен пользуются не одним каким-либо правилом из перечисленных семи, а всегда некоей комбинацией этих правил. Употребле­ние только одного правила есть исключение,

9. Лингвистические учения средневековой Европы (знаковая теория Бл. Августина, спор об универсалиях реалистов и номиналистов)

«Знаком же является вещь, которая, помимо того, что дает чувствам [свою] форму, привносит в мышление, производя из себя, нечто иное» «Действительно, всякое слово служит для различения [предметов]. Оттого оно и называется именем (nomen), что обозначает (noto) предмет, именует [его], является как бы значком (notamen). Обозначает же - то же, что различает и, говоря по-ученому, способствует разграничению»

Знаки делятся на естественные и условные. Условные, в свою очередь, подразделяются на знаки предметные, визуальные и вербальные. Последние две группы имеют в своем составе каждая знаки буквальные и переносные. К буквальным визуальным знакам можно отнести все миметические изображения, а к переносным - аллегорические изображения, различные мистические видения, визуально воспринимаемые чудеса и знамения. К буквальным вербальным знакам принадлежит язык, а переносные вербальные знаки могут быть подразделены на религиозные (пророчества, знамения) и на художественные (загадки, притчи, аллегории, разнообразные тропы).

Знак у позднего Августина становится важной всеобъемлющей категорией, позволяющей понять и осмыслить весь мир материальных и преходящих духовных предметов и явлений в качестве пути к предметам вечным, доставляющим истинное непреходящее наслаждение.

Что имеется у Августина? Во-первых, можно совершенно безошибочно сказать, что первые семиотические идеи были высказаны именно Августином. У него есть четкое определение знака, разделение искусственных и естественных знаков, многие логические идеи. Что же касается непосредственно герменевтики, то он впервые в явном виде определяет фундаментальную герменевтическую категорию “понимание”. Он говорит, что “понимание есть переход от знака к значению”, переход, во время которого осуществляется познание значения путем запечатления в душе представления о воздействующем на нее знаке. Метод познания значения при пользовании знаками вполне естественно для Августина являлся психологическим. Поскольку людские души родственны, аналогичны друг другу, постольку они, соприкасаясь друг с другом, понимают знаки. Кроме этого мы у Августина находим, правда, в начальном варианте, один из важнейших принципов, который в дальнейшем войдет и в герменевтику, и в семиотику, — принцип контекстуального подхода, говорящий о том, что мы понимаем знаки не изолированно друг от друга, а в определенном контексте. Правда, у Августина этот контекст еще чисто текстовой. Предполагая применить герменевтику к интерпретации Библии, он приноравливает принцип контекстуального подхода для выполнения своих конкретных целей. Он говорит, что некоторые места Священного писания могут пониматься только в их окружении. Претензия на теоретичность рассматриваемого принципа может нам показаться довольно робкой, но, тем не менее, принцип контекстуального подхода был явно высказан.

Есть у Августина еще один принцип, используемый в позднейших герменевтиках. Он называется принципом конгениальности, т. е. соразмерности творческих потенциалов исследователя какого-либо текста и его создателя. Этот принцип у Августина выступает в виде тождества “боговдохновенности автора” и “боговдохновенности читателя”. Уловить смысл определенного места Священного писания может тот человек, чья “боговдохновенность” будет равна “боговдохновенности” автора.

Что касается августиновского определения знака, то оно несколько отлично от современных семиотических доктрин. Дело в том, что Августин полагал, что значение (смысл) можно постигать абсолютно (лишь в трудных случаях следует обращаться к контексту), что каждый знак обладает значением, имеет внешнюю сторону, при помощи которой человек воспринимает знаки как материальные объекты, чувственно воспринимаемые вещи, внешняя сторона знаков соотносит их с обозначаемыми предметами. Кроме этого существует внутренняя сторона знака (значение), которая и является целью понимания. Так понимаемая линия значения через Лейбница и далее через Соссюра, Пирса и Морриса доживает до XX в.

Ярче всего философский потенциал, имевшийся в схоластике, проявился в восходящем к ХI веку спору реалистов и номиналистов.

Он имел своим предметом всеобщие определения мысли, всеобщее вообще – то, что в античности называли идеями, родами, сущностями вещей и что в средние века стали называть универсалиями или предикабилиями, категориями (например, красоту, человечность, тяжесть, округлость и т.п.). Каков способ существования идей?

Уже некоторые ученики Платона стали представлять себе бытие идей самостоятельным, отличным от вещей и от мышления человека, и средневековые реалисты считали также (сегодня слово «реалист» имеет обратное значение, ибо реалистами зовут тех, кто не верит в существование идей самих по себе, считая их выдумками). Первым, самым грубым реалистом был Гийом из Шампо (1070-1121). По его убеждению, реальна только всеобщая сущность вещи (например, человечность), а то, что отличает единичные вещи друг от друга (например, Платона от Сократа), есть лишь нечто случайное, акциденция.

Схоластики же, признававшие реально существующими только единичные вещи, а всеобщие определения – лишь именами, стали называться номиналистами. Так, крайний номиналист Росцелин приписывал возникновение универсалий только потребностям языка: они-де есть лишь родовые имена, выдуманные людьми названия индивидуальных вещей – мысленные, а не мыслимые сущности.

В самом деле, что есть, например, сущность человека, человечность – нечто реальное, существующее само по себе, т.е. вне единичных людей и нашего мышления о них, или же она номинальна и есть только имя, выдуманное нами для обозначения себе подобных, так что реальны лишь человеческие индивиды, а человеческий род, человечность – нет? Эта философская проблема интересна тем, что в ее основании лежит противоположность, которой не знала античность – противоположность всеобщего и единичного, мышления и бытия, идеального и реального. У Парменида, Платона и Аристотеля мышление и бытие изначально тождественны, отчего у них и нет проблемы реальности идеального и идеальности реального.

Доминиканец Фома Аквинский (1225-1274), прозванный «ангельским доктором», автор знаменитой «Суммы теологии», как умеренный реалист утверждал, что единичное (индивидуальное) есть способ определенного бытия всеобщего. Определенность, т.е. ограничение, отрицание всеобщего и есть единичность. Поэтому всеобщее и единичное – не отделенные друг от друга абстракции. Единичное есть способ существования всеобщего, вещи – реальность идеи! Всеобщая идея изначально не определена и поэтому может быть всем, а определенной она становится как «обозначенная материя» (materia signata), составляющая все единичные вещи. Всеобщая идея сама дает себе определенность, реальность, значение, становясь материей единичных вещей.

Францисканец Иоанн Дунс Скот (ок.1265-1308), выдающийся оппонент Фомы, заслуживший у современников титула Doctor subtilis, будучи умеренным номиналистом, считал, что материя существует как изначально неопределенная и обретает индивидуальность благодаря прибавке к ней «субстанциальной формы», т.е. природы вещей. Эта природа сама по себе не является ни всеобщей, ни индивидуальной, а не вполне всеобщей в вещах и вполне всеобщей только в интеллекте, ибо только мыслью ее можно выделить из вещей как всеобщую.

Некоторый итог многовековому спору подвел францисканец Уильям Оккам (1285-1350) – Doctor invincibilis, т.е. непобедимый ученый, наиболее тонкий и логически изощренный защитник номинализма. Согласно Оккаму, никакая вещь, одна по числу, не может существовать во многом, не изменяясь или не умножаясь. Поэтому для науки нет необходимости принимать существование всеобщего, реально отличного от единичных вещей (это – пример действия знаменитой «бритвы Оккама», правила отсечения лишних сущностей). Объективная реальность всеобщего – не в вещах, а в душе. Иными словами, всеобщее есть реальный объект познающей души – то, что сделано ею, то, что существует благодаря деятельности интеллекта. Именно поэтому наши всеобщие понятия объемлют все единичное вне души и могут обозначать каждую вещь как то, что она есть по своей универсальной сущности, категории.

Таким образом, следует сказать, что схоластическое христианское философствование средних веков в споре противоположных партий реалистов и номиналистов в общем развивалось в правильном направлении: всеобщее есть единое, но не абстрактно-единое, отдельное и отличное от многого, а мыслимое единое, объемлющее собой все единичное. Поэтому оно не существует непосредственно ни в вещах, ни вне вещей, как это было еще у Плотина и Прокла, а есть как всеобщее благодаря деятельности мышления и в мышлении. Мышление, человеческий интеллект, стало быть, для всеобщего есть не нечто случайное, акцидентальное, а нечто субстанциальное – стихия существования!

11. Бэкон, Локк, Декарт, Пор - Рояль

На протяжении XVII—XVIII вв. среди основных вопросов, рассматривавшихся в трудах по философии языка, домини­рующее положение занимали проблемы разработки средства'

ми науки, искусственным путем, так называемого всеобщего рационального языка и проблемы онтологии языка.

В соответствии с общим духом времени, требованием тео­ретического обновления, шла деятельная работа по созда­нию новых фундаментальных представлений о языке.

В XVII в. вырисовываются три концепции в области фило­софии языка, представляющие собой оригинальные попытки философской интерпретации языка, попытки построения фи­лософской грамматики. Они в известной мере отражали как нужды общественной языковой практики, так и трудности, возникавшие в области внутринационального общения и обу­чения, в области межнационального общения, а также в сфе­ре научного общения.

Эти уже четко обозначившиеся три разных направления в философско-языковом мышлении в значительной мере яв­ляются продуктом трех направлений в развитии новой фило­софии и вместе с тем неразрывно связаны с научной деятель­ностью выдающихся умов Англии, Франции, Германии. В этих направлениях отчетливо отразились английский эмпи­ризм (от Бэкона до Локка), французский рационализм, на­шедший свое наиболее яркое выражение в идеях Декарта и картезианской философии (термин «картезианский» проис­ходит от Cartesius — фамилии Декарта в латинском написа­нии), и научно-философская концепция Лейбница.

В Англии вопросам философии языка большое внимание уделял Ф.Бэ­кон (1561-1626), которого Ф.Энгельс характеризовал как родоначальнйка аглйиского материализма31. В основу своей философской грамматики Бэ­кон положил разработанный им эмпирический метод, согласно которому источником всякого знания является чувственный опыт, основывающийся на предметах материальной природы. Взгляды Бэкона по проблемам языка изложены в его трудах "Новый Органон" (1620) и "О достоинстве и усо­вершенствовании наук" (1623). Бэкон полагает, что язык является средст­вом общения, выражения и сообщения мыслей. Язык следует изучать эмпи­рически, т.е. исследовать опытным путем все его стороны.

Грамматику, задача которой изучать язык, Бэкон делил на буквенную (эмпирическую) и философскую. Буквенная грамматика служит чисто практическим целям: изучение языка, как полагает Бэкон, даст воз­можность лучше познать особенности душевного склада разных народов, их нравы, обычаи. Философская грамматика изучает отношения между словами и предметами, между словами и мыслями. Бэкон полагает, что слова представляют собой произвольные знаки предметов, которые, тем не менее, имеют отношение к мыслям, понятиям. Критикуя ложные по­нятия и идеи, которые мешают развитию научного познания, Бэкон соотно­сит эти понятия с группами призраков, которые осаждают человека и ме­шают ему объективно познавать природу. Слова являются одним из приз­раков. Учитывая эти недостатки слов, проявляющиеся в повседневной речи, Бэкон предлагает создать искусственный философский язык, в котором произвольно составленные знаки будут обозначать ясные и точные понятия. Бэкону принадлежит также идея создания сравнительной грамма­тики всех языков, чтобы на ее основе можно было выработать некий об­щий и единый для всех язык, который мог бы стать совершенным средст­вом общения. Бэкон не создал стройной теории языка, но он первым на­метил тот путь эмпирического изучения языка, который привел к становлению исторического языкознания в XIX в.

Теоретические проблемы философского изучения языка ставит в своем основном философском труде "Опыт о человеческом разуме" (1690) анг­лийский философ-материалист Д.Локк (1632-1704). Он связывает пробле­му значения слов с учением о сущности языка. Локк определяет язык как великое орудие и всеобщую связь общежития. Как сенсуалист, Локк счита­ет, что человек воспринимает предметы объективного мира через ощущения. Слово, по Локку, имеет физическую природу, оно состоит из членораздель­ных звуков, которые воспринимаются органами слуха. функция слова — передавать мысль. Но мысль нельзя непосредственно воспринять через ощу­щения. Следовательно, чтобы передать мысль, ее надо облечь в воспринимаемые органами чувств знаки. Такими знаками и являются слова. Для Локка слово — чувственно воспринимаемый знак мысли, а значение слова — способность замещения понятий и представлений, т.е. мыслей. Слово как физический субститут мысли является произвольным по отношению как к обозначаемому, так и к говорящему. Существенной стороной слова при­знается его абстрактность. Локк выделяет слова общие и единичные: общие слова представляют общие идеи, а единичные - единичные мысли.

Знаменитый французский ученый РДекарт (1596-1650) выдвинул идею создания искусственного языка: "...следует установить ме­тодическое расположение всех мыслей-идей, подобно методически установ­ленному порядку естественного ряда чисел. Подобно тому как можно в один день научиться на каком-нибудь неизвестном языке называть и писать все числа до бесконечности, числа, которые, во всяком случае, представля­ют собой бесконечный ряд комбинаций, — таким же образом должна быть найдена возможность сконструировать все слова, необходимые для выра­жения всего, что приходит и может прийти в человеческий ум... Изобретение этого языка зависит от истинной философии. Только она сможет перечис­лить все мысли-идеи людей и расположить их в стройном порядке, делая од­новременно их ясными и простыми. Все зависит от нахождения тех простых идей, которые свойственны представлению каждого человека и из которых слагается все то, что люди думают"; "такой язык имел бы только один спо­соб спряжения, склонения и построения слов. Он вовсе не имел бы форм неполных и неправильных, возникающих вследствие привычки к искаже­нию. Изменения глаголов и словообразования производились бы при по­мощи приставок, добавляемых к началу или концу коренных слов. Эти приставки находились бы в общем словаре. Вульгарные умы, пользуясь этим словарем в течение шести месяцев, свободно овладеют этим язы­ком"3^. Идеи Декарта о символическом языке позднее развивались Лейб­ницем, предложившим использовать для конструирования искусственного языка математическую символику.

(1660), известная под названиями "Общая и рациональная грамматика" и Грамматика Пор-Рояля. Грамматика написана аббатами монастыря Пор-Руаяль под Парижем А.Ар-но и К.Лансло. Философскую основу Грамматики Пор-Рояля составляют идеи знаменитого французского философа, родоначальника рационализма Р.Декарта. Декарт подчеркивал всесилие разума, считая, что именно он слу­жит критерием истины. Авторы Грамматики Пор-Рояля также подчеркива­ют всесилие человеческого разума.

Как указывается в заглавии, Грамматика Пор-Рояля имеет своей целью изучение логических принципов, лежащих в основе всех языков,ис­следование общих, универсальных признаков, а также исследование при­роды слов, их строения и различных свойств. Авторы грамматики счита­ют, что в языке все должно быть подчинено логике и целесообразности. Если логика, оперируя категориями понятия, суждения, умозаключения и доказательства, формулирует законы и принципы, необходимые для достижения каких-либо результатов, то задача рациональной грамматики заключается в том, чтобы сформулировать законы, обеспечивающие изуче­ние как отдельного языка, так и всех языков мира. Арно и Лансло счи­тают, что этого можно достичь лишь выяснив пути и способы отражения в языке таких логических категорий, как понятие, суждение, умозаключение. Суждение, будучи выражено в словах, называется предложением, а слово понимается как понятие, выраженное членораздельными звуками. Каждое предложение (например, Человек бежит) включает в себя субъект (чело­век), связку (есть) и атрибут (бегущий, т.е. человек есть бегущий). Грам­матика Пор-Рояля исходит из отождествления логических и лзыковых категорий: логические категории являются t вневремен­ными и всеобщими, таковыми же считаются и соответствующие им языко­вые категории. Раз это так, утверждает рациональная грамматика, то не сле­дует удивляться, обнаруживая в конкретном языке те же закономерности, что и в других языках. Поэтому одной из главных задач языкознания дол­жно стать выявление универсальных категорий, встречающихся во всех языках.

Грамматика определяется как искусство говорения, речи. Говорить — значит выражать свои мысли с помощью знаков, созданных людьми для этой цели. Знаки могут передаваться звуками голоса. Под знаками авторы Грамматики понимают слова, которые подразделяются на классы: один класс слов обозначает предметы мысли (существительные, местоиме­ния, причастия, наречия, предлоги, артикли), а другой - способ, манеру развития мысли (глаголы, союзы, междометия). У знаков выделяются две стороны: внешняя — это то, чем они являются по природе, т.е. звуки или буквы, и внутренняя — это способ, которым человек выражает ими свои мысли, т.е. обозначение.

Таковы основные теоретические положения Грамматики Пор-Рояля. Круг конкретных грамматических вопросов, рассматриваемых в книге, также широк. Большое место уделяется синтаксису, или соединению слов в конструкции: рассматриваются различные типы этих конструкций, а также приводятся общие синтаксические правила, употребительные во всех 22

языках. Авторы грамматики, оперируя в основном материалом француз­ского языка, но используя данные латинского, греческого, древнееврейско­го и ряда европейских языков, пытались создать универсальные характе­ристики языка, проникнуть в механизм его функционирования

14 ШЛЕЙЕРМАХЕР Результатом его академической деятельности явилась богословско-философская школа, названная по имени своего учителя. Специфика работы Ш. с текстом в такой сфере теологии, как экзегетика, позволяет констатировать, что Ш. стоит у истоков современной философской герменевтики. В истории герменевтики Ш. принадлежит концепция универсальной герменевтики и конструирование ее как науки. У него проблемой становится понимание как таковое. В своих лекциях и докладах по герменевтике Ш. придерживался следующего принципа: "Понимать речь сперва так же хорошо, а потом и лучше, чем ее автор". Однако искусство герменевтики не выступало у Ш. "органом предметного исследования". В этом смысле Ш. отличает искусство герменевтики от диалектики. Именно поэтому герменевтика имеет служебную функцию и подчиняется предметному исследованию. "Речи о религии к образованным людям, ее презирающим" (1799), "Монологи" (1800), "О различии между законами природы и законами морали" (1825), "Диалектика" (1839), "Эстетика" (1842), "Учение о государстве" (1845), "Психология" (1864), "Философия этики" (1870) и др.

Вся немецкая романтика во многом обязана Шлейермахеру. Он был активным общественным деятелем своего времени, крупнейшим богословом, философом и филологом. Один из современников называл его “гением жизни”. Он прославился как переводчик на немецкий язык Платона. Естественно, чтобы поднять переводческую деятельность на соответствующий уровень и быть на высоте богословских изысканий, Шлейермахер невольно заинтересовался герменевтикой и разработал ее в виде теоретической системы.

В герменевтике Шлейермахера можно выделить следующие моменты. Предметом герменевтики Шлейермахер считает прежде всего тексты, являющиеся памятниками. Памятники — это тексты, которые от исследователя отделяют большая временная, историческая, культурная, языковая дистанции. Памятники обычно принадлежат к далекой и чуждой исследователю культуре. Существует множество “барьеров”, которые препятствуют прямому проникновению в смысл памятника. Поэтому нужно уметь и переводить, и интерпретировать, и комментировать, и многое другое. Устранять “барьеры” для понимания, с точки зрения Шлейермахера, и призвана герменевтика. Она необходима там, где мы имеем дело с ситуацией непонимания. Шлейермахер определял герменевтику как искусство понимания, а не искусство истолкования понятого, Сами тексты, что весьма существенно, предстают перед исследователем как “застывшая речь”, объективированная вовне, и отсюда следует важный принцип: если тексты — застывшая речь, то метод их исследования должен быть диалогическим, т. е. должен предполагаться диалог между интерпретатором и текстом. Застывшая речь, с точки зрения Шлейермахера, имеет объективную и субъективную стороны. Объективная сторона речи (“факт языка”) есть предмет грамматической интерпретации, здесь мы выясняем отношение к языку, как он существует объективно. А субъективную сторону памятника (“факт мышления”) мы исследуем при помощи психологической интерпретации, мы относимся к речи, как к некоторой производной от ее инициатора. Понимание в этом случае, с точки зрения Шлейермахера, обеспечивается взаимобытием этих двух моментов. Именно моментов, а не различных видов интерпретации. Существует мнение, что герменевтика Шлейермахера психологична и сам он является представителем психологического направления в герменевтике. Это, по меньшей мере, неточно, потому что если сам Шлейермахер говорит о взаимобытии грамматической и психологической интерпретаций, то о каком психологизме может идти речь. Действительно, во многих местах Шлейермахер отмечает, что психологическая интерпретация текстов, которые удалены на тысячелетия, необыкновенно сложна. Поэтому именно ей он уделяет особое внимание, но не потому, что он ее ставит на первое место по отношению к грамматической интерпретации, а потому, что имеется большая сложность в понимании внутреннего мира человека, который жил много лет назад. Тем не менее, принцип разделения объективной стороны дела и субъективной весьма плодотворен, разумеется, при условии диалектического синтеза двух различных по своей природе типов интерпретации.[3] У него грамматическая интерпретация (интерпретация факта языка) и психологическая (интерпретация факта мышления) “полностью равнозначны”, дополняют одна другую, что не мешает преобладанию одной из сторон над другой в одном конкретном случае и, наоборот, возвышению другой в ином, отличном от первого, случае. Все зависит от предмета исследования, чем он является: художественным произведением, научным трактатом. произведением мемуарного жанра или жанра эпистолярного, историческим документом или каким-либо иным. Если искусство истолкования применять к любым предметам, а не только к памятникам, то грамматическая и психологическая интерпретации всегда предстают в разных отношениях.

Шлейермахер выдвинул принцип, в соответствии с которым целью герменевтики является понимание текста и его автора лучше, чем сам автор понимал себя и свое собственное творение. Принцип “лучшего понимания”. Современный исследователь должен знать лучше мир автора и его текст. При выдвижении этого принципа Шлейермахер глубокого обоснования не давал, так как он не готовил свои тексты для публикации. Механизмы владения родным языком у нас бессознательные. Исследователь же, будучи отделенным от мира автора многочисленными барьерами, не способствующими пониманию, поставлен в совершенно иные условия. Он не может бессознательно, например, пользоваться древним языком, он должен его освоить сознательно, равно как и многие другие моменты, которые были для автора бессознательными, для исследователя должны стать чисто рациональными, сознательными. Поэтому он может знать больше, чем автор, причем не только относительно языка, но и относительно культуры, традиций и многого другого, о чем человек в своей жизни даже не задумывается. Момент наличия бессознательного в творчестве автора привел к возникновению в XX в. новых направлений, например направления, соединившего в себе идеи герменевтики и психоанализа. Направление, между прочим, очень плодотворное, позволившее сформулировать и по своему доказать некоторые гипотезы, лучше сориентировать ученых в исследовании текстов.

Еще несколько слов следует сказать о “герменевтическом круге”. Нужно отметить, что сам принцип герменевтического круга. Шлейермахер вводит две разновидности герменевтического круга. Первая, обычная для герменевтики, когда часть текста соотносится со всем текстом как с целым и мы выясняем смысл целого относительно его частей. Но есть другая интерпретация этого же принципа: какой-то текст-памятник рассматривается как часть, а культура, в которой он функционирует, рассматривается как целое. Тогда соотношение между частью и целым приобретает совершенно иной характер. Понимать отдельную мысль и все произведение в целом, можно исходя из всей совокупности “жизненных отношений” автора текста.

“Мнимым кругом” назвал эту ситуацию Шлейермахер, потому что в действительности никакого круга нет, существует лишь диалектика письма и чтения, точнее, понимание целого через последовательное прочтение его частей. “Войти” в этот круг легко, но “выйти” значительно труднее. Для этого нужно полностью дешифровать смысл текста, достичь полного его понимания.

Шлейермахер различал несколько способов понимания, между которыми существует тесное взаимодействие, они не могут мыслиться в отрыве друг от друга. Понимание имеет как бы две стороны: объективную и субъективную. Каждая из них состоит из двух видов понимания: исторического и дивинаторного. Таким образом, образуются четыре способа истолкования произведения: объективно исторический, объективно дивинаторный, субъективно исторический и субъективно дивинаторный. При объективно историческом понимании стараются выяснить, “как речь выглядит в общности языка”, а при объективно дивинаторном исследуется, “как речь становится пунктом развития языка”. Объективно историческое и объективно дивинаторное понимание составляют в совокупности грамматическую интерпретацию. Субъективно историческое понимание исследует проблему “как речь дана как факт души”, а субъективно дивинаторное занимается выяснением обстоятельств, как содержащиеся в речи мысли возникают в говорящем и воздействуют на него.. Субъективно историческое и субъективно дивинаторное понимания вместе составляют то, что ранее Шлейермахером было названо психологической интерпретацией.

Все четыре способа понимания образуют неразрывное единство, находятся в постоянном взаимодействии. Интерпретатор исследует текст и как языковое явление, и как человеческое творение, учитывая исторически обусловленное знание языка, условия жизни и быта автора…

Шлейермахером была в основном определена проблематика универсальной герменевтики, были поставлены почти все ее основные проблемы. Он предложил оригинальные решение этих проблем. Им были выявлены основные принципы и методы герменевтического анализа: принцип диалогичности гуманитарного мышления; принцип единства грамматической и психологической интерпретаций; принцип диалектического взаимодействия части и целого при понимании текстов; принцип зависимости понимания от знания внутренней и внешней жизни автора произведения; принцип сотворчества (конгениальности) автора и интерпретатора; метод перевода интерпретатором бессознательного пласта из жизни автора в план знания; метод построения интерпретирующих гипотез, основывающихся на предварительном понимании. Но все же, оценивая концепцию Шлейермахера, следует сказать, что его герменевтика не может быть названа философской, так как собственно философского исследования здесь еще нет, хотя имеется применение некоторых философских методов (например, некоторых диалектических приемов анализа). Герменевтику Шлейермахера следует считать филологической дисциплиной, которая предоставляет средства для специального изучения специфических объектов (литературных памятников прошлых культур). Распространение ее методов на любые структуры, придание ей универсального характера и всеобщего методологического значения было бы философски неоправданным приемом. Гипертрофированное отношение Шлейермахера к прошлым традициям и культурам, стремление к адекватному “оживлению мертвого” (П.П. Гайденко) в культуре прошлого приводило к утрате связи прошлого с современностью. История была оторвана от современности.

15. Фердинанд де Соссюр

Одним из величайших языковедов мира, с именем которого связывается прежде всего утверждение в языкознании синхронизма и системно-структурного подхода к языку, является Фердинанд де Соссюр (1857-1913). Он учился у младограмматиков А. Лескина, Г. Остхофа и К. Бругмана (Лайпцигский университет). В 1879 он публикует подготовленный в студенческие годы и сразу же ставший всемирно известным "Мемуар о первоначальной системе гласных в индоевропейских языках", выводы которого, опирающиеся на дедуктивно-системный анализ рядов чередований гласных, относительно наличия "сонантических коэффициентов" - ларингалов (особых фонем, сыгравших роль в развитии индоевропейского вокализма и изменении структуры корней) были отвергнуты младограмматиками, но получили подтверждение через полвека, после обнаружения Е. Куриловичем (1927) рефлекса соссюровского гипотетического А в расшифрованном после смерти Ф. де Соссюра хеттском языке. В работах по литовской акцентуации (1894-1896) он сформулировал закон о взаимосвязи в литовском и славянских ударения и интонации (открытый им одновременно с Ф.Ф. Фортунатовым, но независимо от него). Он читал лекции сперва в Париже, где его учениками становятся Антуан Мейе, Жозеф Вандриес, Морис Граммон, а затем (с 1891) в родной Женеве, где, перейдя с кафедры санскрита и сравнительного языковедения на кафедру общего языкознания, он трижды (1906-1912) прочёл курс общей теории языка, в котором он свёл воедино разрозненные до этого мысли о природе и сущности языка, о структуре языкознания и его методах. Он не оставил даже набросков лекций; и установлены заметные различия между тремя циклами лекций по структуре и авторским акцентам. Важнейшим событием стало издание под именем Ф. де Соссюра курса лекций, текст которого был подготовлен к печати и вышел в свет под названием "Курс общей лингвистики"(1916, т.е. после смерти Ф. де Соссюра; первый русский перевод: 1933; в нашей стране недавно изданы два тома трудов Ф. де Соссюра на русском языке: 1977 и 1990). Издателями "Курса" были его женевские ученики и коллеги Альбер Сеше и Шарль Балли, внёсшие немало своего (в том числе и печально знаменитую фразу: "единственным и истинным объектом лингвистики является язык, рассматриваемый в самом себе и для себя", которая стимулировала внедрение в языкознание принципа имманентизма). Они опирались лишь на некоторые и не всегда лучшие студенческие конспекты лекций. Через большой ряд лет были обнаружены более обстоятельные конспекты других студентов, позволяющие увидеть различия между тремя циклами лекций и установить эволюцию мыслей автора, который не сразу стал на позиции синхронического подхода к языку, хотя о дихотомии языка и речи и дихотомии синхронии и диахронии он говорит уже в первом цикле. Позднее появилось (1967-1968) критическое издание "Курса", показывающее довольно произвольную интерпретацию лекций Ф. де Соссюра их первыми издателями. Эта книга (в каноническом её варианте) вызвала широкий резонанс в мировой науке. Развернулась острая полемика между последователями Ф. де Соссюра и противниками его концепции, послужившая кристаллизации принципов структурного языкознания. К идеям или даже просто к имени Ф. де Соссюра обращались представители самых разных школ. Ф. де Соссюр стал в 20 в. наиболее критически читаемым лингвистом. Ф. де Соссюр ориентируется на философско-социологические системы Огюста Конта и Эмиля Дюркгейма. Он вынес на широкое обсуждение проблемы построения синхронического языкознания, решение которых уже намечалось в трудах У.Д. Уитни, И.А. Бодуэна де Куртенэ, Н.В. Крушевского, А. Марти. Он использует в построении своей лингвистической теории методологический принцип редукционизма, в соответствии с которым в исследуемом объекте выделяются только существенные моменты, противопоставляясь моментам несущественным, второстепенным, не заслуживающим внимания. Производится ступенчатое выделение на дихотомической основе признаков, характеризующих лингвистику. Языкознание в целом отнесено к ведению психологии, а именно к ведению социальной психологии. В социальной психологии выделяется особая общественная наука - семиология, призванная изучать знаковые системы, наиболее важной из которых является язык. Внутри семиологии вычленяется лингвистика, занимающаяся языком как знаковой системой особого рода, наиболее сложной по своей организации. Язык в целом назван термином le langage (который часто переводится на русский язык термином речевая деятельность). Далее, проводится разграничение менее существенной для строгого анализа внешней лингвистики, описывающей географические, экономические, исторические и прочие внешние условия бытования языка, и более существенной для исследователя внутренней лингвистики, исследующей строение языкового механизма в отвлечении от внешних факторов, т.е. в имманентном плане. Указывается на наибольшую близость письма к языку в кругу знаковых систем. Внутренняя лингвистика расчленяется на лингвистику языка (la linguistique de la langue) и лингвистику речи (la linguistique de la parole). Язык квалифицируется как система знаков, для которой существенны прежде всего отношения между её элементами, их оппозитивные, релятивные, негативные свойства, различия между этими элементами, а не их позитивные, субстанциальные свойства. Элементы языка понимаются как единицы, обладающие каждая не только своим значением (le sense), но и своей значимостью (le valeur), исходя из её места в системе отношений. Признаются вторичными материальные характеристики, в силу чего фонология (= фонетика) выведится за пределы лингвистики. Объявляется несущественным способ реализации языкового знака. Различаются два вида отношений между языковыми элементами - ассоциативные и синтагматические. Этой системе (языку в узком смысле) приписывается психический и социальный статус. Она локализуется в сознании говорящих. Объект лингвистики речи квалифицируется как остаток, выделяемый при вычитании языка (la langue) из речевой деятельности (le langage). Этому объекту приписывается психофизиологический и индивидуальный статус. Допускается возможность соотнести с этим объектом отдельный речевой акт и возникающее в его результате сочетание знаков (синтагму), считать речь реализацией языка. В "Курсе общей лингвистики" даётся изложение только характеристик языка в узком смысле, отсутствуют намётки лингвистики речи. Последователями Ф. де Соссюра давались разные трактовки дихотомии языка и речи (социальное - индивидуальное, виртуальное - актуальное, абстрактное - конкретное, парадигматика - синтагматика, синхрония - диахрония, норма - стиль, система - реализация системы, код - сообщение, порождающее устройство - порождение, (врождённая) способность (competence) - исполнение (performance). Последователи женевского учёного распространили эту дихотомию на изучение других сторон языка (разграничение фонологии и фонетики у Н.С. Трубецкого). Наконец, лингвистика языка была расчленена на менее важную эволюционную, диахроническую лингвистику, наблюдающую за отношением фактов на оси времени, и более существенную для говорящего и для исследователя языка статическую, синхроническую лингвистику, исследующую отношения языковых элементов на оси одновременности. Понятие системы было отнесено только к синхронии. Диахроническая лингвистика подверглась делению на проспективную и ретроспективную. Было проведено отождествление синхронического подхода с грамматикой и диахронического с фонетикой. Разнообразны трактовки этой дихотомии у других авторов (статика - динамика, система - асистемность, организованное в систему целое - единичный факт, Miteinander - Nacheinander, т.е. одновременность - последовательность во времени). Языковой знак понимался как целиком психическое образование, как произвольное, условное, не навязанное природой причинно-следственное соединение двух сторон - акустического образа, означающего (le signifiant) и идеи, понятия, означаемого (le signifie). Ф. де Соссюр сфомулировал ряд законов знака, утверждающих его неизменность и вместе с тем изменчивость, его линейность. Дискуссии в основном развернулись вокруг проблемы условности-мотивированности языкового знака.

17 Витгенштейн

Людвиг Витгенштейн (1889-1951) - наиболее яркий представитель философии лингвистического анализа. Его можно считать выдающимся философом XX в.В течение всего этого времени Витгенштейн вел философские записи, многие из которых уничтожил незадолго перед смертью, но из [их сформировался "Логико-философский трактат". В предисловии к "Трактату" Витгенштейн пишет, что "эта книга имеет дело с проблемами философии и показывает, я полагаю, что причина, по которой эти

проблемы поставлены, состоит в том, что логика нашего языка понимается неправильно". логику Витгенштейн видит ее как форму самой реальности. По его нению, проблемы философии могут быть решены путем показа того, что структура реальности определяется масштабом значимого языка, задача логики состоит в том,

чтобы отражать универсум. Логика поэтому не просто наука среди других наук и наряду с ними, но такая наука, которая имеет абсолютный и окончательный характер. Это основной пункт, из которого развертывается все содержание "Трактата".

Факты, которые представляют предложения, по мнению Витгенштейна, являются возможными фактами. Он описывает такие возможные факты как "атомарные", которые

делают предложения истинными или ложными. Предложение истинное, если определенные атомарные факты существуют, и ложное, если они не существуют. Логика, таким образом, имеет дело со всеми возможными фактами: логическое

изображение содержит возможность ситуации, которую представляет и затем проявляет истинность и ложность по сравнению с реальностью. Истина сложного предложения зависит от истины его элементарных компонентов, за исключением случаев тавтологии, таких, как "дождь идет или не идет", которые истинны при всех возможных условиях, или в случаях противоречивых утверждений, таких, как

"дождь идет и не идет", которые ложны при всех условиях. В обоих случаях мы не нуждаемся в проверке предложений на соответствие их реальности.Витгенштейн описывает предложения этики, эстетики, религии и метафизики как "бессмысленные", потому что они используют язык в Попытке превзойти ее пределы, пытаясь говорить о вопросах, о которых последнее замечание "Трактата" предлагает молчать, а то, что можно сказать, состоит из предложений естествознания. В конце трактата

Витгенштейн пишет: "Правильный метод философии вдействительности был бы следующим: ничего не говорить, за исключением того, что может быть сказано, т.е.

предложений естествознания, т.е. того что не имеет ничего общего с философией, и затем тогда, когда кто-нибудь хочет еще сказать нечто метафизическое, демонстрировать ему, что он не в состоянии придать смысл определенным знакам

в его предложениях" [6. 53].

В силу того что Витгенштейн описывает этические,

эстетические и религиозные рассуждения как "бессмысленные", считают, что он рассматривает эти рассуждения несущественными и нестоящими. Однако это не

так. В письме Полу Энгельману он пишет, что главный смысл "Трактата" был этический и что более важная часть его то, что он не написал. Проводя фундаментальное различие между, с одной стороны, языком естествознания и,

с другой, языком этики, эстетики, религии, он охранял последний от какой-либо редакции или перевода в первый. Высказывание Витгенштейна в шестом разделе "Трактата" указывает на то, что он рассматривает этические, эстетические и религиозные рассуждения как бессмысленные в обычном смысле этого термина. В пункте 6.52 он пишет: "Мы чувствуем, что даже тогда, когда на все возможные

научные вопросы даны ответы, проблемы жизни остаются такими вопросами, которые полностью не затронуты". А в пункте 6.42:"Это невозможно для предложений этики.

Предложения не могут выражать ничего, что является более высоким". Из этих замечаний ясно что то, что рассматривается в логическом плане как бессмысленное,

определяется как "более высокое". В отношении утверждений философии, которые также исключаются из категории выразимых, он говорит: "Мои предложения служат

разъяснениями следующим образом: всякий кто понимает меня, в конце концов признает их как бессмысленные, когда он использует их как - ступеньки - чтобы вскарабкаться за пределы их. (Он должен, так сказать, отбросить лестницу,

после того, как он вскарабкался по ней.)" [6.54].Десять лет отделяет "Трактат", который Витгенштейн закончил в 1918 г. от возобновления его длительной философской работы. "Философские исследования", опубликованные в 1953 г., ясно свидетельствуют о различиях между ранней и последующей работой. Второй и первый периоды творчества также обнаруживают и свою связность в проблемах. В "Философских исследованиях" Витгенштейн занимается анализом языка в той же степени, как и в "Трактате", хотя природа этого анализа другая. В то время как "Трактат" по стилю был скрытым и афористическим, "Философские исследования"

характеризуются рассуждениями, не обладают очевидной структурой и не содержат предположений об отношениях между языком и миром. Если "Трактат" имеет дело с

природой предложений, то "Философские исследования" в основном концентрируются на тех предложениях, которые описывают ментальную жизнь. В "Трактате" Витгенштейн основывает все на идее, что значение и отсутствие значения зависят от формального отношения, в котором предложение находится в реальности. В "Философских исследованиях" значение рассматривается как функция того, как мы

используем слова: человеческие цели и формы жизни, в которых человеческие существа пребывают, выступают тем, что дает язык их значениям. Не существует конечного анализа предложений и в логически собственных именах, которые представляют собой имена простых объектов мира. Вместо этого язык рассматривается как естественное человеческое явление, и задача философии в том, чтобы собрать напоминания о нашем актуальном использовании языка, уничтожить загадку, которую он иногда создает. В работе "Философские исследования" Витгенштейн разработал теорию значения, которую назвал теорией "семейных сходств". Значение он понимал как способ его употребления в языке. Например, мы выясняем значение слова "игра". Для этой цели можем сравнивать различные игры, выделяя общие признаки, характерные для многих игр. Но это не дает желаемого эффекта, так как у некоторых игр нет определенных признаков, которые наличествуют у других игр. Определенные группы игр могут иметь общие признаки, но зато крайние группы игр вообще могут не иметь ничего общего. По мнению Витгенштейна, подобная ситуация возможна в многочисленных семьях, где самый

младший и самый старший ребенок не похожи друг на друга.На основе этих рассуждений Витгенштейн приходил к выводу, что всем играм обще то, что они называются играми. Т.е. словом "игра" обозначается условно то, что подразумевается под игрой. Таким образом, это своего рода конвенция, посредством которой мы подвели под определенное слово ряд объектов, фактов действительности.

Поэтому становится понятным его известное высказывание из "Философских исследований" (раздел 4): "Для большого класса случаев, хотя и не для всех, в которых мы используем слово "значение", оно может быть определено следующим

образом: значение некоторого слова - это есть его использование в языке".

Витгенштейн называет употребление языка в нашей жизни языковыми играми. Некоторые из языковых игр имеют дело с практическим использованием знаков и

поднимают вопросы об условиях, при которых практическое использование знаков действительно выражается в использовании языка. Витгенштейн подчеркивает, таким

образом, те способы, в которых язык фигурирует в нашей жизни. Без сомнения, это справедливо в отношении области, имеющей дело со значением того, как продолжать

определенный ряд. Некоторые исследователи считают, что такая позиция представляет своего рода скептицизм в отношении правил и следования им, но Витгенштейн вероятнее всего подчеркивает просто знание того, как следует придерживаться правил, которые содержатся в поведенческих и практических контекстах и ситуациях. Наше понимание использования выражений в языке предполагает

такое знание.

19. Леви-Строс

Леви-Строс под уровнем языка (и уровнем культуры, в функционировании и самом существовании которой роль языка невозможно переоценить) усматривает более глубокий уровень, уровень "действительности", фундаментальной деятельности, которую он называет "человеческим духом". Лингвистические структуры в таком случае выступают как проявление социальных структур, а исследование тех и других представляется рабочим полем антропологии, понимаемой как "общая теория отношений". Для Леви-Строса само собой разумеется, что антропология органически связана, с одной стороны, с социологией (поскольку человек - существо социальное), а с другой - с историей (ведь история, в самом простом приближении, и есть осуществленная жизнь социального организма). в структурной антропологии Леви-Строса: особое (можно сказать, первостепенное) внимание эта антропология уделяет языковому материалу, а язык понимается в весьма широком, часто чуть ли не метафорическом смысле. Предпосылки, сделавшие возможной такую расширительную трактовку языка, нам уже известны из того, что было сказано выше о мировоззренческих, философских компонентах структурной лингвистики. "Приземление слова", превращение в философском сознании Божественного Глагола в человеческий язык, сопровождалось, ликвидацией прежней оппозиции "рационального" и "эмоционального" (общество признало, наконец, что мыслят не только философы и ученые, но также поэты и даже музыканты). Принципы структурной лингвистики: с одной стороны, сказанное слово есть звуковой комплекс, вполне аналогичный, скажем, журчанью ручья или стуку падающего камня; с другой стороны, то же самое слово артикулировано, рождается в человеческой гортани; тем самым уже в "материи" слова соединены "человеческое" с "природным"; наконец, то же самое слово, природное и человеческое сразу, некоторым образом "содержит в себе" нечто совершенно невещественное, является носителем смыслов, обладает значением - и эту его характеристику невозможно ни услышать, ни воспроизвести на бумаге или медных скрижалях. В Божественном Слове нет и не может быть никакой оппозиции "формы" и "материи", поскольку там просто нет никакой материи - в его изначальности Божественный Глагол был "чистым духом", а не "сотрясением воздуха"; Слово было "у Бога" и даже самим Богом, а не генерировалось особым телесным акустическим устройством. В словах человеческой речи есть как очевидная связь, так и не менее очевидное различие между смыслами, "идеальным содержанием" и "материей".. Все оппозиции, которые обнаруживал в слове "позитивный" лингвистический анализ, оказались относительными: с одной стороны, слово изреченное и слово написанное могут быть "одним и тем же" словом, хотя различие их способов бытия не подлежит сомнению; с другой стороны, одно и то же слово в разных словосочетаниях - совсем не одно и то же; наконец (хотя это далеко не все!), слово, сказанное в другой тональности, с другой интонацией, становится другим "по сути", поскольку интонация в слове несет тоже немалую информационную нагрузку.

И самое примечательное свойство слова (поскольку из этого проистекает множество следствий и для лингвистики, и для этнологии, и для философии): оно заключается в том, что слово радикальнейшим образом "реляционно" (или "функционально"): оно такой "объект", важнейшим качеством которого является не его субстанция, а его функция, который всем своим существованием отвергает "фундаментальную истину субстанциализма"! Во-первых, человеческое слово "по самой своей природе" и с самого начала предназначено для другого человека и существует в качестве слова в бытии человека с другим человеком: оно является словом только в качестве воплощенного отношения (как актуального, так и потенциального) между говорящим и слушающим. Во-вторых, слово исполняет эту функцию только благодаря уже упоминавшейся ранее двойной двойственности: во-первых, оно материально и идеально (с одной стороны, звук или иной материальный объект, а с другой - смысл); во-вторых, его "идеальный компонент" тоже "раздвоен" на знак и значение; к тому же отношение между ними "поливалентно": одно слово способно иметь несколько значений и смыслов, а один и то же смысл может быть выражен разными словами. В-третьих, значение слова контекстуально, что существенно увеличивает "поливалентность" слов - слова не материальные атомы, заряженные своими, только им присущими смыслами, а язык в целом - не "мешок слов". Слова не только "носители смыслов", но и "субстанция мысли", и в этом качестве существуют не в языке, а в речи. Речь - это "язык в работе", то есть речевое общение. Факт же обнаружения аналогии между фонетическими структурами и структурами родства, который специально отмечает Леви-Строс,

Таким образом, социальной науке впервые удается выявить необходимые отношения". Этношения, согласно Леви-Стросу, не просто игра случая, а, вероятно, выражают какой-то глубокий смысл; в фонетических структурах содержится намек на скрытое строение всех образований культуры. Но разве не нелепость подозревать наличие объективной связи между звуками в словах и отношениями родства? И потому для того, кто придерживается структурно-функционалистской установки, пытаясь понять строение культуры как организованной целостности, предположение о связи фонетических структур в словах языка и структур родства - более того, о зависимости одних от других - вполне легитимно. А сформулировать его можно так, как это делает Леви-Строс в своей книге "Структурная антропология":"При исследовании проблем родства (и несомненно, также при исследовании других проблем) социолог оказывается в ситуации, формально напоминающей ситуацию, в которой находится лингвист-фонолог: как и фонемы, термины родства являются ценностными элементами; как и первые, они обретают эту ценность лишь потому, что сочетаются в системы; "системы родства", как и "фонологические системы", были выработаны человеческим духом на уровне бессознательного мышления. Наконец, совпадения в удаленных районах земного шара и в совершенно различных обществах форм родства, брачных правил, предписанных норм поведения между определенными типами родственников и т.п. заставляют думать, что как в одном, так и другом случае наблюдаемые явления есть не что иное, как результат взаимодействия общих, но скрытых законов. Эту проблему можно сформулировать следующим образом: в другом плане существующей действительности явления родства представляют собой явления того же типа, что и языковые явления. Конечно, не все здесь очевидно и бесспорно. И все-таки такой вывод может быть онтологически оправдан, если приписать языку, во всех его ипостасях, базисный статус в культуре, определяющий все прочие отношения в мире культуры. Это и делает Леви-Строс. Он убежден, что "...язык можно рассматривать как фундамент, предназначенный для установления на его основе структур, иногда и более сложных, но аналогичного ему типа, соответствующих культуре, рассматриваемой в ее различных аспектах". Разумеется, это все-таки гипотеза, эвристическое предположение. Структуры языка (фонетические или иные) могут быть всего-навсего только эффективным (удобным) искусственным средством описания явлений культуры, не имея при этом никакой "органической" близости (никакого "сродства") с самими этими явлениями и с их организацией.

21. Герменевтика и структурализм

Герменевтика и структурализм – наиболее яркие и заметные направления теоретической лингвистики и филологической философии, занимающиеся исследованием текстов. Исследования герменевтики и структурализма находят просторы в области философии, следовательно, задачи ставят глобальные, фундаментальные, нацеленные на обобщение и приобретение бесценного опыта. У каждого из нас есть любимые авторы, произведения. Однако вряд ли кто-то из нас станет отрицать гениальность Ф. М. Достоевского. Именно новый подход и интерпретация, предложенные этими направлениями подарят нам уникальный дар этого волшебного, критического зрения. Проведём небольшой экскурс в историю развития герменевтики и структурализма, как ступеней современной лингвистической философии для тех, кто мало знаком с этими направлениями. Герменевтика. Термин введён Аристотелем и предполагает «истолкование», «интерпретацию» текстов в их способности быть прочитанными и понятыми. Герменевтика получила распространение в средние века, наряду с экзегезой (истолкованием Библейских и религиозных текстов) отвечая потребностям в переосмыслении письменных источников информации. В настоящее время герменевтика понимается как линия рефлексивной философии, развивающая теорию операций понимания в их соотношении с интерпретацией текстов. Герменевтика – дисциплина второго порядка, применимая к общим правилам истолкования. Структурализм. Новое направление в лингвистике, уходящее корнями в труды Ф. Де Соссюра, сочетающее в себе современные, и такие направления как постмодернизм (Мишель Фуко) и деконструктивизм (Ж. Деррида) нацеленные на анализ сочетания и взаимодействия, принятых в обществе правил. В противопоставлении герменевтики, структурализм более агрессивен в своих методах и целях – в своём вычленении, призванном выявить основную структуру любого объекта, в частности, литературного произведения. Интерес к структуре вызван определением характера связей и смысла содержащейся в ней информации. Переструктурированный или переосмысленный опыт для лингвиста – это опыт совсем иного характера. Феномен структурализма, который становится объектом нашего интереса, заключается, по словам Ж. Деррида в том, что рассмотрения заслуживает всё то, что непрозрачно внутри самого вопроса, притом, что ведущий нас инстинкт тем вернее, чем более он слеп. Таким образом, герменевтика – это попытка что-то понять и объяснить, в то время как структурализм – нечто более сложное и противоречивое в своём стремлении увидеть невидимое. Герменевтика ищет помощь в историзме, биографизме и психологизме, в то время как, структурализм отрицает всё, даже себя. Как уже было сказано, наградой исследователя, герменевта или структуралиста, станет дар «волшебного видения», слепого на поверхности и всеохватывающего для глубин. Первое что предстоит выяснить – это отношение текста и интерпретатора. Где та нить связи, что проходит между двумя объектами? Ответ даёт П. Рикёр, расшифровывая термин «понимание» как явление проникновения в другое сознание с помощью внешнего обозначения. Проходить через процесс понимания – значит, переживать сближение с субъективным замыслом автора через опосредование мира, содержащегося в тексте, который читатель может обжить благодаря воображению и симпатии. Принимая позицию читателя, мы без труда замечаем, что одни литературные произведения приобретают популярность, другие навечно остаются в тени. Меняя позицию читателя на позицию автора, мы зададимся следующим вопросом: как сделать так, чтобы привлечь внимание к своему тексту, как заставить других ознакомиться со своими трудами? И герменевтика, и структурализм одинаково настойчиво пытаются найти ответ на этот вопрос. Что делает текст, в частности произведение художественной литературы, способным привлечь внимание среди моря себе подобных? Для герменевтики это «игра». И мы не зря затронули термин «понимание». Мир читателя с совокупностью убеждений и оригинальным миро виденьем сталкивается с миром, предложенным текстом – происходит наложение, затем поиск соответствий. Понимание преодолевает географическое, историческое или культурное расстояние, отделяющее текст от интерпретатора. Именно в этом моменте очевидна та самая игра близости и расстояния двух миров. Важно будет, насколько текст приблизит или оттолкнёт читателя культурно, этически или эстетически и тогда уже можно судить об эффекте. Для структурализма характерен несколько иной подход, суть которого тоже раскрывает способность текста открыто или имплицитно влиять на читателя. Ж. Деррида говорит о «силе», той, что создаёт структуру. О силе, той, что создаёт в тексте геометрическую метафору, о силе, что выдавливает особый, неповторимый силуэт любого текста. Понятия об «игре» и «силе» ведут нас к представлению об объекте исследования. Очень близкие, по сути, они фактически демонстрируют нам задачу и цель. Представим линии, одна из которых будет символизировать понимание интерпретатора, другая – способность текста воспроизводить реальность. Обе линии будут сочетать в себе все образы и информацию. В самом деле, эти линии будут то удаляться, то сближаться, не уничтожая дистанцию. То как эти линии расположены относительно друг друга и будет «игрой» герменевтики, в то время как то, что создаёт причудливый узор этих линий, будет «силой» структурализма. Наша задача в данном случае заключается в том, чтобы разглядеть не форму узора, а тот объём, наполнение, оригинальность, что сочетает в себе рисунок художника. То, что позволит судить нам насколько удачным или неудачным оказалось произведение. Объектом литературной критики, соответственно, становится коллекция всех образов, понятий и отношений, остающихся за пределами формы рисунка. Однако следует ограничение, возвращаясь к предыдущей мысли, где мы обещали точность выводов, приравненных к результатам физических опытов. Для лингвиста, занимающегося исследованием текста, рассуждать строгими логическими категориями – недостижимая высота, которая к тому же лишена смысла, потому как любое художественное произведение – это не только упорядоченное построение единиц информации. Любой рассказ, роман, повесть наделена высшим, метафизическим смыслом, не доступным для разложения на составляющие, не способным быть вписанным в категории естественных наук. Вряд ли представление таких шедевров как «Декамерон» Боккаччо или «Кентерберийские рассказы» Чосера в математических релевантных понятиях и категориях вызовет у любого из нас нечто большее, чем непонимающую улыбку. Поэтому в этом моменте задача лингвиста – исследователя более важна и ответственна. С другой стороны сторонники практической направленности исследования по-прежнему будут требовать от нас конкретных и точных выводов, и их стремление вполне законно. Чтобы помочь тем, кто ещё находиться в поиске, добавлю: критическим, не поверхностным, всепронзающим взглядом и вы найдёте много по истине бесценных жемчужин художественной литературы среди тысяч тонн печатной шелухи.

23. Психолингвистика и нейролингвистика

Психолингвистика как отдельная дисциплина возникла в 50-х гг. 20 в. в русле психологического направления и ставит своей задачей исследование процессов и механизмов речевой деятельности(порождения и понимания, или восприятия, речевых высказываний) в еЈ соотнесЈнности с системой языка. Ей присуще стремление интерпретировать язык как динамическую,действующую, "работающую" систему, обеспечивающую речевую деятельность(речевое поведение) человека. ЕЈ внимание направлено не на языковые единицы(звуки, слова, предложения, тексты) сами по себе, а на их психологическую реальность для говорящего человека, на их использование в актах порождения и в актах понимания высказываний, а также в усвоении языка. Она разрабатывает модели речевой деятельности и психофизиологической речевой организации индивида и осуществляет их экспериментальную проверку. Психолингвистика решает свои практические задачи в тех условиях, когда методы "чистой" лингвистики недостаточны.Особое внимание уделяется речи в условиях тех или иных помех, к общениюв затруднЈнных по тем или иным причинам условиях, в нестандартных ситуациях:детская речь, речь при различного рода патологиях, речь на иностранном языке при недостаточном его знании, речь в состоянии эмоционального возбуждения,коммуникация при помехах в канале связи или в искусственных человеко-компьютерных системах, общение в условиях использования "нестандартных" форм языка --просторечия, сленга, жаргона, местного говора. Психолингвистика исследует следующие проблемы:психолингвистические единицы восприятия речи, этапы порождения и понимания речевого высказывания, обучение языку (особенно иностранному), речевое воспитание дошкольников и вопросы логопедии, клиника центрально-мозговых речевых нарушений, диагностика нервных заболеваний на основе наблюдений над речью, проблемы речевого воздействия (пропаганда, деятельность средств массовой информации, реклама), лингвистические аспекты авиационной и космической психологии, а также судебной психологии и криминалистики, вопросы организации внутреннего лексикона человека, проблемы машинного перевода, проблемы диалога человека и компьютера, автоматическая обработка текста, информатика, теория и практика искусственного интеллекта. Психолингвистика как стыковая наука близка по предмету исследования к лингвистике, а по методам к психологии (обычное наблюдение с записью его результатов на магнитофон, видеоплЈнку или бумагу или с использованием принадлежащих испытуемым лицам сочинений, дневников, писем и т.п.; эксперименты на детекцию речевого сигнала, различение, идентификацию,интерпретацию (аналогичные экспериментам в психологии и в фонетических исследованиях щербовской школы); свободный ассоциативный эксперимент, направленный на исследование отдельных слов или групп слов и позволяющий установить для слов их ассоциативные поля, внутри которых выделяются связи-ассоциации парадигматические, синтагматические и тематические; направленный ассоциативный эксперимент, вводящий ограничения либо в сам стимул, либо в экспериментальное задание; методика "семантического дифференциала" Чарлза Осгуда, предполагающая оценку стимула в каких-либо признаках на основе заданных экспериментатором шкал и находящая применение не только в исследовании отдельных слов, но и звуков одного языка, корреспондирующих звуков разных языков и даже целых текстов -- радиорепортажей, научно-популярных и поэтических текстов; вероятностное прогнозирование,позволяющее оценить субъективную частотность отдельных слов и еЈ влияние на распознаваемость в условиях помех; индексирование текста путЈм выделения в нЈм ключевых слов, установления их частот и выделения малого, среднего и большого наборов ключевых слов, отражающих соответственно основную тему текста, ситуацию взаимодействия между его"героями" и основное содержание текста).В психолингвистике сочетаются естественнонаучный и социальный подходы. Она находится в тесных контактах с нейролингвистикой, когнитивной психологией, когнитологией, информатикой, теорией и практикой искусственного интеллекта, социальной психологией, социолингвистикой, прагмалингвистикой, анализом дискурса. Появляются новые дисциплины стыкового характера (этнопсихолингвистика,социопсихолингвистика, психолингвистика текста и т.п.). В психолингвистике разрабатываются проблемы, затрагивавшиеся в прошлом В. фон Гумбольдтом,С. Фрейдом, Р. Юнгом, И.П.Павловым, Л.С. Выготским, Р.О. Якобсоном, А.Н. Гвоздевым.О возникновении психолингвистики официально было объявлено в 1953--1954 гг. в США на совместном семинаре специалистов по психологии, лингвистике и теории информации Участники семинара сделали попытку опереться в лингвистическом плане сперва на дескриптивную лингвистику, затем психолингвисты переключились на трансформационную порождающую модель Н. Хомского и после этого на когнитивную лингвистику. Соответственно происходил переход от исследования отдельных слов к изучению предложений в трансформационном аспекте и в конечном итоге к тексту (дискурсу). Первоначальной опорой американской психолингвистики были психологические необихевиористские концепции Чарлза Осгуда, Джорджа Армитеджа Миллера, Дэна Исаака Слобина и др., а затем когнитивная психология и в целом когнитология, изучающая структуры знаний (когнитивные структуры). В 80-х гг. разрабатываются модели параллельной обработки информации в связанных в единую сеть системах.Отечественная психолингвистика (первоначально теория речевой деятельности) ориентируется на психологические и неврологические теории Выготского, Лурия, Леонтьева, и на лингвистическое идеи Щербы Бахтина (В.Н. ВолошиноваФ Активная разработка психолингвистических проблем ведЈтся в Германии, Франции, Польше, США и многих других странах. Нейролингвистика как научная дисциплина возникла в русле натуралистического (биологического) языкознания на стыке нейрологии (как раздела нейрофизиологии), психологии и лингвистики и изучает систему языка в соотношении с мозговым субстратом языкового поведения.Она располагагает эпизодическими наблюдениями расстройств языкового поведения при очаговых нарушениях мозга с эпохи средневековья. Их систематическое изучение началось во второй половине 19 в. Внимание к фактам языковой патологии проявлялось со стороны Бодуэна де Куртенэ,Щербы, В современной науке обращение к роли биологических факторов стало частым с тем чтобы понять процессы глоттогенеза, функционирования и развития человеческого языка. При этом не исключается учЈт данных социологии, антропологии, этнологии, психологии, палеоневрологии,исторической типологии языков, семиотики, кинесики. Множатся попытки найти аналогии в строении многоуровневой системы языка и многоуровневой структуры генетического кода (Р.О. Якобсон, Вяч. Вс. Иванов). Проводятся многочисленные наблюдения над сигнальным поведением животных и опыты их обучения человеческому языку.Развитие нейролингвистики как специальной дисциплины о системном строении высших психических функций и наличии корреляций между строением языковой системы и нейрофизиологическими нарушениями языкового поведения (афазиями) описываются различные фонологические, грамматические, лексические и семантические расстройств. Нейролингвистика проявляет также интерес к неафазическим формам расстройств языкового поведения (речевые агнозии и апраксии, дизартрии,алексии и аграфии).

В нейролингвистике изучаются психофизиологический механизм языкового отражения действительности (в том числе распознавания речи), механизмы интеграции знаковых комплексов, поступивших от разных анализаторов мозга, и процессы языковых обобщений. В ней изучаются механизм языкового поведения (в том числе порождения речи) и работа систем, сопряжЈнных с реализацией устной и письменной речи. Учитывается функциональная асимметрия полушарий мозга, обусловливающей преимущественную локализацию языковых обобщений и мышления в языковых понятиях в левом (доминантном) полушарии, а конкретно-образного мышления -- в правом (субдоминантном) полушарии. Проводятся наблюдения над языковым поведением билингвов и полиглотов, страдающих очаговыми поражениями мозга. Но предиписывается осторожное отношение к чисто лингвистическому диагнозу (без полного комплексного системного анализа) в клинической практике. Нейролингвистика обладает своими методами.Часто предполагается вхождение нейролингвистики в качестве раздела в нейропсихологию,входящую, в свою очередь, вместе с нейрофизиологией в нейрологию. Учитываются связи нейролингвистики с психологией, психолингвистикой, психоакустикой, когнитологией, когнитивной лингвистикой, кибернетикой, семиотикой и т.д. Результаты нейролингвистических исследований влияют на более адекватное понимание биологических аспектов природы языка. На стыке нейролингвистики, психолингвистики,прагматики, когнитивной науки и психоанализа возникла теория и технология нейролингвистического программирования, которая имеет целью изучение и применение способов оптимизации через речевое воздействие функционирования коры головного мозга, отвечающей за сознание, и центров, несущих ответственность за сферу подсознания. Применяется эта технология в целях мобилизации (посредством направленного речевого воздействия) глубинных резервов мозга, необходимых при психотерапевтическом лечении психических расстройств. Она используется при необходимости изменить в оптимальную сторону поведение человека; при ведении ответственных переговоров, предполагающих не тактику "удара", а методику податливого следования действиям оппонента и незаметного его привлечения на свою сторону (дипломатия, бизнес,политическая дискуссия); при подготовке публичных выступлений; в тестировании способностей человека; при необходимости переубедить человека, не поддающегося логическим доказательствам, с помощью "метафоры" (введение в подсознание пациента, погружЈнного в транс, некой картины фрагмента мира, где больному предлагается "навести порядок").

25. Фуко

"СЛОВА И ВЕЩИ: археология гуманитарных наук" — книга Фуко ("Les mots et les choses: une archeologie des sciences humaines", 1966). В своем исследова­нии Фуко стремился вычленить в истории человеческо­го общества структуры (по Фуко — "эпистемы"), суще­ственно обусловливающие возможность определенных взглядов, концепций, научных теорий и собственно наук в тот или иной исторический период. По мысли Фуко, необходимо разграничивать "археологию", реконструи­рующую такие структуры, и традиционное историчес­кое знание кумулятивистского типа, фиксирующее раз­личные "мнения" вне проблемы условий их возможнос­ти. Упорядочивающим принципом в рамках "эпистемы" ученым полагалось пред-данное на каждом историчес­ком этапе соотношение "слов" и "вещей". Согласно Фу­ко, в границах западно-европейской культуры 16—20 вв. правомерно выделять три "эпистемы": "ренессансную" (16 в.), "классическую" (рационализм 17—18 вв.), "со­временную" (рубеж 18—19 вв. по наше время). С точки зрения Фуко, в ренессансной эпистеме слова и вещи тождественны между собой, непосредственно взаимно соотносимы и (в пределе) взаимозаменяемы в виде "слов-символов". Язык как "язык мира" сопричастен миру, а мир — языку: слова и вещи конституируют еди­ный "текст", представляющий собой часть мироздания и могущий трактоваться исследователем как природное существо. Культурное наследие античности восприни­маемо аналогично природным феноменам — магия (предсказание событий) и герменевтическая эрудиция (дешифровка древних текстов) образуют тесное и зако­носообразное системное единство. В эпистеме класси­ческого рационализма слова и вещи утрачивают непо­средственное сходство и становятся соотносимыми лишь опосредованно — через мышление, а также в про­странстве познавательных ("не-психологических") представлений в виде "слов-образов". Соотнесение слов и вещей в границах данной эпистемы осуществляется, по Фуко, при помощи процедур отождествления и различения. Основной целью пафосно рационального мы­шления выступает создание глобальной науки об универсальном порядке: результируется данная познава­тельная установка в генезисе таких дисциплин, как "ес­тественная история", "всеобщая грамматика", а также в процессах математизации знания. Естественные знаки ренессансной эпохи уступают место в качестве вербаль­ного инструментария природе- и обществознания — са­мым разнообразным системам искусственных знаков. Последние — более просты в употреблении, сложные сочетания их элементов выводимы из простых составля­ющих и позволяют использовать в познавательных про­цедурах таблицы, комбинаторику, вероятностные подхо­ды и т.д. Язык, с точки зрения Фуко, утратив признак не­посредственного подобия миру вещей, обретает статус репрезентанта мышления; включение содержательных пластов мышления в языковые формы структурирует и эксплицирует строй последних. "Язык мира" становит­ся "языком мысли". Сопряженное с этими интеллекту­альными процессами становление "всеобщей граммати­ки" и направлено, как полагал Фуко, на исследование линейных последовательностей словесных знаков в кон­тексте одновременности познавательных представлений (ср. с проектом "Энциклопедии" Дидро и др.: отобра­зить мир и репертуары его постижения посредством языка и по алфавиту). Фуко обращает внимание на зна­чимые особенности соотношения слов и вещей в орга­низации дисциплин "естественной истории": в ее рам­ках слова и вещи не неразрывны, но сопринадлежат друг другу в едином смысловом поле постижения мира. Наблюдаемые объекты описываются и характеризуются по своим главным параметрам при помощи корректно простроенного и адекватного им языка. Как отмечал Фуко, наиболее распространенной процедурой органи­зации знания в этот период было составление исчерпы­вающих таблиц различий и тождеств изучаемых объек­тов, сопряженное с разработкой наглядной их классифи­кации по внешним признакам. Тем не менее, как отме­чал Фуко, даже при внешней противоположенности ме­тода Ж.Бюффона (полное описание одного объекта, по­следующее сопоставление его с другими, дополнение его иными характерными признаками, в совокупности задающими систему признаков вида либо рода) и систе­мы К.Линнея (наделение последних произвольными признаками, элиминируя противоречащие им), их объе­диняют вера в то, что природа не допускает "скачков" вкупе с приверженностью упорядоченным схемам тож­деств и различий. По мнению Фуко, эволюционизм классического рационализма, фундированный постула­тами линейности, а также идеей бесконечного (без каче­ственных подвижек) совершенствования живого в пре­делах предзаданной иерархии, менее "эволюционен", чем даже концепция Ж.Кювье, допускавшая радикаль­ную прерывность. Философ отмечает, что функции имен и глаголов во "всеобщей грамматике" изоморфны статусу понятия "структура" в естественной истории: осуществимость взаимной трансформации суждений и значений в языке, структуры и признака в естественной истории была обусловлена рационалистическим посту­латом перманентности соотношения бытия и его репре­зентаций. Тем самым "метафизическая" или философ­ская составляющая классической эпистемы санкциони­рует, согласно версии Фуко, конкретное знание данной эпохи. Интенцию, приведшую к закату этой эпистемы, согласно Фуко, задал И.Кант, ограничивший своей кри­тической проблематизацией обоснования познания сфе­ру рационального мышления и познавательных пред­ставлений. Переход от классической эпистемы к совре­менной оказался сопряжен с новым способом бытия предметов человеческого познания (по Фуко, "конфигу­рации эпистемы"): если ранее в этом качестве полага­лось пространство, упорядочивающее совокупность от­ношений тождества и различия, то в настоящий момент роль "пространства" и соответствующей парадигмы по­стижения бытия обретают "время" и "история". В отли­чие от современной эпистемы, где слова и вещи, по мысли Фуко, опосредуются "жизнью", "языком", "тру­дом" и т.д., в границах классической эпистемы мышле­ние и бытие полагались свободными от посредников в процессах их взаимодействия. Лишь обретение "жиз­нью", "трудом" и "языком" статуса конечных — в пре­деле потенциально неосмысливаемых — оснований че­ловеческого бытия обусловило ситуацию взаимного обоснования бытия людей и указанных предельных его содержаний. Слова покидают пространство познава­тельных представлений и являют собой уже совокуп­ность знаков в знаковых системах: язык во всевозраста­ющей мере становится самодостаточным и обретает са­мостоятельное бытие. (В случае "слов-замкнутых-на-самое-себя".) Для современности, с точки зрения Фуко, присуще взаимное "оборачивание" интеллектуальных "уделов" науки и философии: вхождение в предмет фи­лологии проблемы связи формальных структур и их словесных значений наряду с включением в строй био­логии вопроса соотношения структур и признаков ре­ально выступали по сути философскими процедурами членения и иерархизации прежнего естественно-науч­ного мыслительно-бытийного континуума. В свою 'оче­редь, вопросы формализации анализируются в настоя­щее время усилиями специалистов по логико-онтологи­ческой проблематике. Репрезентация, познавательные представления, таким образом, утрачивают, по мысли Фуко, свою интегрирующую функцию в познаватель­ном пространстве: смыслы постигаются посредством анализа грамматических систем, а специфические ха­рактеристики живых организмов — через имманентную и акцентированно неявную их внутреннюю организа­цию. Осуществившееся раскалывание цельного позна­вательного пространства результировалось, по версии Фуко, в конституировании нетрадиционных форм орга­низации познания. Во-первых, трансформация "жизни", "труда" и "языка" в новые предельные "трансценденталии" бытия задала нетрадиционные условия возможно­сти всякого человеческого опыта; во-вторых, была осу­ществлена проблематизация пределов процесса синтеза представлений в контексте кантовского концепта транс­цендентальной субъективности; в-третьих, наметились перспективы позитивного освоения бытия объектов, укорененных в "жизни", "труде" и "языке". С точки зре­ния Фуко, данная схема ("метафизика объекта — крити­ка — позитивизм") фундировала европейское естество­знание, начиная с 19 в. Принципиально новой характе­ристикой современной эпистемы, по мнению Фуко, яв­ляется ее человеко-центрированность. Причем, по гипо­тезе Фуко, вопрос заключается не столько в том, что на первый план выступила антропологическая проблема обреченного на неизбывный труд и биологически конеч­ного человеческого существа, пронизанного пред-дан­ными ему и автономными от него языковыми структура­ми, — сколько в том, что был сформулирован важней­ший вывод: познание мира осуществляет не "чистая" познающая инстанция, а всегда конкретный человек с присущими ему историческими обусловленными фор­мами потребностей, телесной организации и языка. Со­гласно Фуко, науку в настоящее время неправомерно трактовать как познавательную деятельность либо об­щественный институт — точнее оценивать ее функции в трех ипостасях: а) как особые типы дискурсов; б) как конституирующие научную реальность социальные практики; в) как сеть властных отношений. Именно во­влечение "жизни", "труда" и "языка" в познавательное пространство и результировалось, по схеме Фуко, в сформировавшееся представление о человеке как о единстве трансцендентального и эмпирического — как о субъекте, и постигающим эмпирические содержания, и осмысливающим их в культурном контексте историче­ского времени. При этом, осознавая, что вхождение че­ловека в современную эпистему было обусловлено рас­колом между бытием и представлением, а также раз­дроблением некогда цельного языкового массива, Фуко неоднократно подчеркивал, что постмодернистские тен­денции превращения языка в замкнутую, самодостаточ­ную и "самоосознающую" цельность вновь ставят под вопрос центральное место человека как в системе "бы­тие — мышление", так и во всей современной культуре. Фуко подчеркивает: "... человек не является ни самой древней, ни самой постоянной из проблем, возникавших перед человеческим познанием. Взяв ... европейскую культуру с начала XVI века, — можно быть уверенным, что человек в ней — изобретение недавнее... И конец его, может быть, недалек. Если эти диспозиции исчез­нут так же, как они некогда появились, если какое-ни­будь событие ... разрушит их, как разрушена была на ис­ходе XVIII века почва классического мышления, тогда — можно поручиться — человек исчезнет, как исчезает ли­цо, начертанное на прибрежном песке".

28. ЛОТМАН С начала 60-х Л. разрабатывает структурно-семиотический подход к изучению художественных произведений (опираясь на традиции русской "формальной школы", За исходную точку любой семиотической системы Л. принят не отдельный знак (слово), но отношение минимально двух знаков, что позволило иначе взглянуть на фундаментальные основы семиозиса. Объектом анализа оказывается не единичная модель, а семиотическое пространство ("семиосфера"), внутри которого реализуются коммуникационные процессы и вырабатывается новая информация. Семиосфера строится как концентрическая система, в центре которой находятся наиболее очевидные и последовательные структуры, представляющие мир упорядоченным и наделенным высшим смыслом. Ядерная структура ("мифообразующий механизм") репрезентирует семиотическую систему с реализованными структурами всех уровней. Движение к периферии повышает степень неопределенности и дезинтеграции, свойственные внешнему по отношению к семи-осфере миру, и подчеркивает значимость одного из главных понятий - границы. Граница семиосферы понимается Л. как сумма билингвинальных переводчиков-фильтров, обозначающих также тип социальных ролей и обеспечивающих семио-тизацию поступающего извне и превращению его в сообщение. Ситуация, при которой пространство реальности не охватывается ни одним языком в отдельности, но только их совокупностью, есть не недостаток, а условие существования языка и культуры, т.к. диктует необходимость другого - человека, языка, культуры. Граница имеет и другую функцию - места ускоренных семиотических процессов, которые затем устремляются в ядерные структуры, чтобы вытеснить их. Введение противоположных и взаимно альтернативных структурных принципов придает динамизм семиотическому механизму культуры. Моделирование неопределенности связано с типологическим описанием различных культур и набором допустимых перекодировок, с теоретической проблемой переводимости-непереводимости. Заложенные в культуре альтернативные коды превращают семиотическое пространство в диалогическое: все уровни семиоферы, как бы вложенные друг в друга, являются одновременно и участниками диалога (частью семиосферы) и пространством диалога (целым семиосферы). Семиотика культуры не ограничивается представлением культуры в качестве знаковой системы, - само отношение к знаку и знаковости составляет одну из основных типологических характеристик культуры. Любая реальность, вовлекаемая в сферу культуры, начинает функционировать как знаковая, а если она уже имела знаковый (или квазизнаковый) характер, то становится знаком знака (вторичной моделирующей системой). В социальном отношении культура понимается как сумма ненаследственной информации или сверхиндивидуальный интеллект, восполняющий недостатки индивидуального сознания. Л. сопоставляет функционально и структурно близкие "интеллектуальные объекты" - естественное сознание человека как синтез деятельности двух полушарий и культуру как идею би- и полиполярной структуры и делает вывод о изоморфизме процессов порождения языка, культуры и текста. Основная функция культуры заключается в структурной организации мира - создании вокруг человека социальной сферы, которая делает возможной общественную жизнь. Для нормального функционирования культура, как многофакторный семиотический механизм, должна понимать себя целостной и упорядоченной. Требование целостности (наличия единого принципа конструирования) реализуется в автодескриптивных образованиях метакультурного уровня, которые можно представить как совокупность текстов или грамматик ("культура текстов" и "культура грамматик"). Понятие текста дано не как метафизическая, отдельная от истории "реальность", а как определенное, исторически данное субъектно-объектное отношение. От понимания текста как манифестации языка Л. приходит к понятию текста, порождающего свой язык. Таким образом, в программу изучения культуры, по Л., входит различение субтекстовых (общеязыковых) значений, текстовых значений и функций текста в системе культуры. Культура есть сложно устроенный текст, распадающийся на иерархию "текстов в тексте" и образующий их сложные переплетения.

Согласно Лотману, любая научная деятельность в гуманитарных дисциплинах долгое время строилась на основе двух принципов: во-первых, «наука рассматривает лишь повторяющиеся явления и инвариантные их модели»; во-вторых, «целью всякой коммуникации является максимально точная передача некоторого смыслового инварианта» Распространенное в то время понятие текста вполне соответствовало такой общей методологической ориентации: как показывает сам Лотман, текст в основном считался материалом, в котором проявляются законы конкретного «языка»: Для Лотмана, текст является манифестацией именно данного языка: такой текст обязательно однороден и имеет одну структуру. Позже8, однако, понятие текста было подвергнуто «существенной трансформации»; по словам Лотмана текст стал рассматриваться как «генератор смысла», он «принципиально гетерогенен и гетероструктурен», он есть, следовательно, «одновременная манифестация нескольких языков». Таким образом, заключает Лотм, все семиотические процессы, реализуемые в культурной сфере, могут быть разделены на две категории: функционирующие в пределах одного языка и функционирующие в двух или более языках. По Лотману, естественный язык находится в позиции «внутри—между», так что от него возможно движение в двух направлениях: если мы поместим естественный язык в центр фиктивной шкалы, то на одном конце шкалы будут располагаться искусственные и метаязыки, а на другом конце — такие сложные семиотические конструкты как искусство и другие вторичные системы . В большинстве своих работ Лотман поляризует две этих крайних точки: с одной стороны — искусственные и метаязыки, с другой — искусство и другие «вторичные системы», оставляя положение естественного языка достаточно неопределенным. Сопоставляя различные высказывания Лотмана о метаязыке, представляется возможным сделать вывод о том, что естественный язык для этого автора так же характеризуется обязательной гетерогенностью. Метаязык, по Лотману, относится к сфере науки — сознания, текстов, культуры. Но это — лишь часть истины, ибо в особом, специфическом смысле метаязык также часть этих явлений и, следовательно, включен в объект исследования. Отсюда вывод, который делает Лотман сначала в отношении метаязыка, а затем — в отношении текстов в целом: Даже научные тексты, которые должны были бы создаваться в пределах «чистых» метаязыков, «засоряются» аналогиями, образами и другими заимствованиями из иных, чуждых им, семиотических сфер. Что же касается других текстов, то гетерогенность их очевидна. Все они представляют собой плоды креолизации дискретных, недискретных языков и метаязыков, лишь с определенной доминацией в ту или иную сторону. Согласившись с Ю. М. Лотманом в том, что «всякий текст на естественном языке представляет собой текст на нескольких языках, вернее, на амальгаме языков со сложной системой отношений между ними», естественно принять и другое его положение: необходимо «отказаться от представления о естественном языке как об однородной семиотической системе и признать его неустранимую гетерогенность и гетероструктурность». Для Лотман «текст в современном понимании» перестает быть «пассивным носителем значения»; вместо этого текст становится «динамическим, внутренне противоречивым явлением». Другим следствием такого изменившегося взгляда на текст является заключение о том, что любой процесс восприятия по своей природе диалогичен: Диалог включает момент семиотической сопротивляемости получателя информации, который переживает столкновение языка сообщения с языками своей памяти. Такое определение «диалога» все еще является слишком общим, Ю. М. Лотман не подчеркивает внутреннюю гетерогенность семиотического процесса, ограничиваясь самим диалогом. Никакое «монологическое» (т. е. моноглотическое) устройство не может выработать принципиально нового сообщения (мысли), т. е. не является думающим. Мыслящее устройство должно иметь в принципе (в минимальной схеме) диалогическую (двуязычную) структуру. Такой вывод, в частности, придает новый смысл предвосхищающим мыслям М. М. Бахтина о структуре диалогических текстов. В этих условиях социально-коммуникативная функция текста значительно усложняется. Ее можно свести к следующим процессам. . Общение между адресантом и адресатом. Текст выполняет функцию сообщения, направленного от носителя информации к аудитории. Общение между аудиторией и культурной традицией. Текст выполняет функцию коллективной культурной памяти. В качестве таковой он, с одной стороны, обнаруживает способность к непрерывному пополнению, а с другой, к актуализации одних аспектов вложенной в него информации и временному или полному забыванию других. Общение читателя с самим собою. Текст - это особенно характерно для традиционных, древних, отличающихся высокой степенью каноничности текстов - актуализирует определенные стороны личности самого адресата. В ходе такого общения получателя информации с самим собою текст выступает в роли медиатора, помогающего перестройке личности читателя, изменению ее структурной самоориентации и степени ее связи с метакультурными конструкциями. Общение читателя с текстом. Проявляя интеллектуальные свойства, высокоорганизованный текст перестает быть лишь посредником в акте коммуникации. Он становится равноправным собеседником, обладающим высокой степенью автономности. И для автора (адресанта), и для читателя (адресата) он может выступать как самостоятельное интеллектуальное образование, играющее активную и независимую роль в диалоге. Причем, поскольку культурный контекст - явление сложное и гетерогенное, один и тот же текст может вступать в разные отношения с его разными уровневыми структурами.. понятие, разработанное в семиотической куль Л. С. - это семиотическое пространство, по своему объекту, в сущ-ности, равное культуре; С. - необходимая предпосылка языковой коммуникации. Устройство, состоящее из отправителя, адресата и канала информации, само по себе еще не будет работать. Для этого оно должно быть погружено в семиотическое пространство. То есть участники коммуникации должны иметь предшествующий семиотический культурный опыт. В этом отношении язык - сгусток семиотического пространства с размытыми границами семиотической реальности. Границы размыты потому, что нечто, являющееся сообщением для одного, не является таковым для другого (например, не знающего язык, на котором передается сообщение). Обязательными законами построения С. являются бинарность (см. бинарная оппозиция) и асимметрия (см. функциональная асимметрия полушарий головного мозга). С. отличается также неоднородностью. Заполняющие семиотическое пространство языки, различные по своей природе, относятся друг к другу в диапазоне от полной взаимной переводимости до столь же полной взаимной непереводимости. При этом разные семиотические языки имеют разные периоды жиз- ни: язык моды, например, гораздо короче, чем литературный язык. Лотман не сделал решающего шага и не отождествил культуру с реальностью. Для него характерно противопоставление культуры и природы. Но ведь и природа является частью культуры, потому что мы можем именовать предметы природы и тем самым различать их лишь благодаря тому, что у нас есть язык (см. гипотеза лингвисти- ческой относительности). Скорее, внутри С. можно условно разделить понятия культуры и природы, реальности и текста, сознавая при этом прагматическую текучесть границ между ними Структура всегда представляет собой модель. Поэтому она отличается от текста большей системностью, "правильностью", большей степенью абстрактности (вернее, тексту противостоит не единая абстрактная структура-модель, а иерархия структур, организованных по степени возрастания абстрактности). Текст же по отношению к структуре выступает как реализация или интерпретация ее на определенном уровне (так, "Гамлет" Шекспира в книге и на сцене, с одной точки зрения, - одно произведение, например, в антитезе "Гамлету" Сумарокова или "Макбету" Шекспира; с другой же стороны - это два различных уровня интерпретации единой структуры пьесы). Следовательно, текст также иерархичен. Эта иерархичность внутренней организации также является существенным признаком структурности. Разграничение системы и текста (применительно к языку говорят о противопоставлении "языка" и "речи", подробнее об этом см. в следующей главе) имеет фундаментальное значение при изучении всех дисциплин структурного цикла. Не касаясь пока многих следствий, вытекающих из такого подхода, остановимся - в предварительном порядке - лишь на некоторых. Прежде всего, следует подчеркнуть, что противопоставление текста и системы имеет не абсолютный, а относительный и нередко чисто эвристический характер. Во-первых, в силу отмеченной уже иерархичности этих понятий одно и то же явление может выступать в одних связях как текст, а в других как система, дешифрующая тексты более низкого уровня. Так, евангельская притча или классицистическая басня представляют собой тексты, интерпретирующие некоторые общие религиозные или нравственные положения. Однако для людей, которые должны воспользоваться этими поучениями, они представляют модели, интерпретируемые на уровне житейской практики и поведения читателей. Связанность понятий "текст" и "система" проявляется и в другом. Было бы заблуждением противопоставлять их, приписывая тексту признак реальности, а структуру рассматривая как умозрение, как нечто, существование чего значительно более проблематично. Структура существует, реализуясь в эмпирической данности текста, но не следует думать, что связь здесь однонаправлена и факт эмпирического существования и есть высший критерий при определении реальности. В эмпирическом мире мы все время отбрасываем, исключаем из нашего опыта определенные факты.( Шофер, сыщик)Эмпирическая реальность предстанет перед каждым из этих внимательных наблюдателей в особом облике. Корректор и поэт видят на одной и той же странице разное. Нельзя увидеть ни одного факта, если не существует системы их отбора, как нельзя дешифровать текст, не зная кода. Текст и структура взаимно обусловливают друг друга и обретают реальность только в этом взаимном соотношении.

29. КЛАССИЧЕСКАЯ ФИЛОЛОГИЯ, ЗЕЛИНСКИЙ

критическое и экзегетическое изучение литературы Древней Греции и Рима, исследование всех этапов античного быта, истории, философии, языка и искусства. История классической филологии естественным образом распадается на три обособленных периода: античность, средневековье и современность. Из них в первых двух обычно выделяют исследования, проводившиеся в отношении соответственно Греции и Рима, третий же целесообразно разделить на два этапа: от Возрождения до 1800 и от 1800 до наших дней.

Разносторонний исследователь античной литературы и религии, З. сделал ряд ценных открытий в области науки о древности, нередко пролагая при этом новые пути, особенно в разработке проблем античной литературной техники. Так, Зелинский установил структуру древнеаттической комедии, сделал оригинальные наблюдения над повествовательной техникой гомеровского эпоса, дал метод восстановления утерянных греческих трагедий путем вскрытия рудиментарных мотивов в трагедиях более поздних авторов, кропотливые исследования в области ритмики латинской художественной прозы, ему же принадлежит выдающийся труд о значении Цицерона в истории европейской культуры. Работы З. отличаются свежестью наблюдений и искусством меткой характеристики, но страдают иногда чрезмерным схематизмом в построениях. Отдавая дань моде на психологизм, З. стремится осложнить традиционный в изучении древних лит-р филологический метод широким привлечением психологического элемента, однако не столько в плане индивидуальной психологии (сведения об античных писателях слишком скудны), сколько в плане психологии культуры на основе сравнительного изучения идеологий различных эпох и исследования влияния античности на европейскую культуру; в этом смысле метод З. можно определить как культурно-психологический. Весьма значительны заслуги З. по пробуждению в русской интеллигенции интереса к античной культуре, дискредитированной "классическими гимназиями" Толстого и Делянова. З. был долгое время единственным филологом-классиком в России, к-рый не замыкался в узкие рамки специальных занятий и стремился ввести классическую филологию в общую систему гуманитарных наук, а предмет филологии - античность - в общую историю европейской культуры. Ученый, отзывчивый к культурным проблемам современности, З. с девяностых годов выступает с рядом популярных статей и лекций по различным вопросам античной культуры, горячо защищает идею классического образования и неуклонно проводит мысль о неразрывной связи современности с древним. Старому "классицизму", видевшему в античности недосягаемый идеал и образец для подражания, З. противопоставляет положение: античность - "семя, а не норма"; усвоение ценностей античной культуры народами Новой Европы в сочетании с национальными задатками этих народов составляет задачу "Возрождений" - романского XIV-XVI вв., германского XVIII-XIX вв. и грядущего славянского. Резко отмежевываясь от исторического материализма, Зелинский объявляет себя сторонником "идеологизма", который кладет в основу всех гуманитарных наук психологию и выводит историю культуры из "стремления человеческой души к совершенствованию вложенных в нее природою задатков" к идеалам истины, добра и красоты в их светском и религиозном аспектах. Лит-ра рассматривается З. в первую очередь как "проявление художественного гения" народа, и задачей историка лит-ры является претворение результатов филологической работы в "историко-художественном сознании". В популярных работах З. рассыпано много оригинальных мыслей и тонких наблюдений, относящихся к отдельным явлениям античной культуры, но "идеологизм" З немедленно обнаруживает свою несостоятельность в проблемах динамики исторического процесса, и З. обычно вынужден ограничиваться констатированием идеологических изменений, не поддающихся истолкованию в желательном для него "психологическом" направлении. Теория "национальных задатков" закрывает возможность понять греческую культуру генетически, и у З. остается единственный выход - преклонение перед "самобытностью" "избранного народа" - греков. Эти общие недостатки историко-философской концепции, в связи с изолированным рассмотрением античности, без учета связи с Востоком и данных этнологии, приводят З. в его попытках синтеза античной к ряду произвольных построений, непригодных даже как материал для социологического истолкования античности, и к замене исторического анализа субъективным "чувствованием", в значительной мере обусловленным симпатиями З. к католицизму. Большое значение имели переводы З. - "баллады-послания" Овидия, трагедии Софокла, редакция перевода трагедий Еврипида, исполненного Инн. Ф. Анненским, снабженного обширными введениями и комментариями. Перу З. принадлежат также статьи по зап.-европейской литературе, гл. обр. о претворении античных мотивов в творчестве Шекспира, Шиллера, Байрона, Иммермана, Ницше, и пересказы античных мифов для детей.

Основная цель Зелинского и в научной, и в литературной, и в учительской деятельности - выяснить основные черты духовного облика античности и связать их с культурой и психологией современности, отметив и подчеркнув те моменты в современной культуре, в которых наиболее рельефно сказывается ее зависимость от наследия античности. В истории русской культуры Зелинский несомненно сыграл немалую роль как возродитель интереса широких кругов общества к классической древности и как талантливый защитник настоящего классического гуманитарного

образования. Велика его роль и в истории классической филологии и науки о

Древнем мире вообще. В области истории античной литературы ряд блестящих

ранних работ посвящен Зелинскому античной комедии; кроме указанных

диссертаций, выдаются еще "Die Marchen-Komoedie in Athen" (П., 1887).

Работы эти легли в основание современной разработки античной комедии,

главным образом, с точки зрения ее построения и формы. В области античной

трагедии его интересует не столько формальная ее сторона, сколько выяснение

мировых идей, лежащих в основе отдельных античных трагедий. Больше всего

И здесь Зелинский положил основание целому ряду аналогичных работ

и создал новую область в разработке античной литературы

В Зелинском видели свою модель живописцы и скульпторы. Так, в армянской церкви Львова еще в 60-е годы 20-го столетия можно было увидеть фреску с изображением Св. Петра, моделью для которого послужил художнику. Однако "публичность", как выразились бы сейчас, педагога и лектора ни в коей мере не подменяла собой кропотливой каждодневной работы кабинетного ученого и практического исследователя, неуклонно идущего к поставленной перед собой цели, которую он сам сформулировал в предисловии к первому тому цикла научно-популярных статей: "Давая своему сборнику заглавие "Из жизни идей", я имел в виду определить его отношение к тому, в чем я вижу задачу своей жизни как ученого, учителя и писателя. С тех самых пор, как мои занятия античным миром приняли сознательный и самостоятельный характер, он был для меня не тихим и отвлекающим от современной жизни музеем, а живою частью новейшей культуры; я видел преимущественное значение античности в том, что она была родоначальницей тех идей, которыми мы и ныне живем. Изучая, таким образом, античность, если можно так выразиться, с наклоном к современности, я наметил план гигантского научного здания, которое бы обнимало и биографию и биологию тех идей, совокупность которых составляет современную умственную культуру. Конечно, мне было ясно, что выполнение этой задачи превышает силы отдельной личности; все же я черпал энергию и бодрость для своих научных исследований из созерцания моего пока еще чисто призрачного здания, и убежден, что оно может сослужить такую же службу и другим". Написаны были эти слова в октябре 1904 года.           Русское Возрождение… Славянское Возрождение… Как далека от него Россия рубежа 19 и 20-го веков! (Но насколько ближе, чем столетие спустя, - добавим в скобках.) Классическое образование изгоняется в угоду так называемой реальной школе. Античная литература почти неизвестна широким массам. Как сделать ее близкой и доступной русскому читателю? Зелинский находит друзей-единомышленников: крупных поэтов, для которых античность - такая же духовная прародина, как и для него самого. Это Иннокентий Анненский и Вячеслав Иванов. Решено открыть перед российской читающей публикой сокровищницу древнегреческой трагедии. Анненский берется перевести на русский все трагедии Еврипида, Иванов - Эсхила, Фаддею Францевичу достается его любимый Софокл. Другой неизменный фаворит Зелинского - Цицерон, которого он считает основоположником европейской художественной прозы. Но творческий диапазон профессора классической филологии практически не ограничен. В круг его научных и литературных интересов входят не только античные авторы, но и Шекспир, Шиллер, Мицкевич, Пушкин.

10 ХОМСКИЙ(ЧОМСКИЙ) американский лингвист и философ языка, основоположник генеративного направления в лингвистике, автор концепции "порождающей грамматики". Основные сочинения: "Разум и язык" (русск. изд. - 1972), "Синтаксические структуры" (1957), "Лингвистика Декарта" (1966), "Правила и репрезентации" (1980), "Знание и язык" (1986), "Язык и политика" (1988), "Язык и мысль" (1994) и др. По мнению X., основополагающая проблема лингвистики как научной дисциплины состоит в отсутствии парадигм, пригодных для систематизации и объяснения избыточного количества неупорядоченных фактов. "Порождающая грамматика" X. ориентирована не на анализ и описание некоторых высказываний, а на процедуру логико-математического по сути процесса генерирования всех мыслимых предложений исследуемого языка. Любые по степени сложности фразы, по X., могут быть, как из блоков, сконструированы из набора элементарных ("ядерных") фраз. При этом, согласно X., должны учитываться и при необходимости изменяться (в контексте функционирования введенных им организующих понятий - "глубинная структура" и "поверхностная структура") обусловленные правилами любого языка синтаксические связи внутри фраз. По мнению X., данные процедуры имеют важное значение в случаях анализа двусмысленных фраз (состоящих из одинаковых лексических элементов, но обладающих совпадающими либо различающимися смыслом и значением). "Знать язык, - утверждал X., - значит уметь приписать семантическую и фонетическую интерпретацию глубинной структуре и выделить связанную с ней поверхностную структуру...". Используя понятия "компетенция" (competence) и "употребление" (performance), X. полагал, что первое из них (аналогичное языку) включает в себя набор внутренне связанных правил, используемых субъектом речи, которые и позволяют последнему генерировать и характеризовать неограниченное количество предложений. Второе - являет собой практическую реализацию первого (аналог слова). X. (в отличие от понимания данной проблемы Б. Скиннером) придавал наиважнейшее значение той функции языка, которая связана с его неограниченным конструктивным потенциалом при очевидно ограниченном объеме изобразительных и фиксирующих вербальных средств. Особенно ярко это демонстрируют, по мнению X., дети, проявляющие феноменальные творческие лингвистические возможности (ср. в отечественной традиции: К. Чуковский "От двух до пяти"). Правила языка (по X., "лингвистические универсалии") мы наследуем как некий интеллектуальный "багаж" вида. Среда лишь способна пагубно воздействовать на эти наши способности и предрасположенности. 85. ТРАНСФОРМАЦИОННО-ГЕНЕРАТИВНАЯ ГРАММАТИКАВыше мы уже говорили о недостатках формальных методов анализа языка, разработанны в американской лингвистике,— метода анализа по непосредственно составляющим и трансформационного метода. Анализ по НС устанавливает только один тип синтаксической связи — подчинение, хотя существующие в предложении связи не сводятся только к одному под­чинению. Кроме того, анализ по НС возможен только с простыми предложе­ниями. Трансформационный метод анализа предполагает описание текста как производного от небольшого количества ядерных предложений в ре­зультате их трансформации в более сложные формы предложений, хотя неизвестно ни количество исходных ядерных структур в том же английс­ком языке, на материале которого разрабатывался этот метод, ни виды и типы трансформаций. Оба эти метода анализа языка не помогали позна­нию механизма функционирования языка. Эти недостатки были видны большинству американских лингвистов, и к середине 50-х годов в амери­канской лингвистике наступило разочарование в идеях дескриптивной лингвистики и образовалось нечто вроде вакуума.

Этот вакуум постарался заполнить американский логик и лингвист Ноум Хомский (Chomsky, p. 1928; в учебнике дается традиционное русское написание фамилии - Хомский, в некоторых изданиях встречается новое^, более правильное написание — Чомски), обосновав так называемый второй вариант трансформационной грамматики. В работах "Логические основы лингвистической теории" (1962), "Аспекты теории синтаксиса" (1965), "Язык и мышление" (1968) Хомский сформулировал принципы трансфор­мационной лингвистики, или трансформационно-генератив­но и (от англ, to generate 'порождать') грамматики (в дальнейшем-ТГГ), которая в течение двадцати лет в США выдавалась за единственно на­учный метод изучения языка, знаменующий собой решительный поворот от "антитеоретических" исследований Л.Блумфилда и Э.Сепира/которые

Обратимся к анализу работ Хомского, прежде всего к философским обоснованиям этой теории, ибо, хочет того исследователь или нет, в его работах всегда есть философская основа и любой исследователь в создании своих теорий опирается на опыт своих предшественников. Хомский опира­ется на философские положения выдающегося французского философа, ма­тематика, физика и физиолога XVII в. Р.Декарта (см. § 8), известного в прошлом под латинизированным именем Картезиуса, и излагает их в книге "Картезианская лингвистика" (1966) и в названных выше работах. В совет­ских исследованиях по истории философии отмечалось, что Декарт большое значение придавал интуиции, отводя практике, опыту вспомогательную роль в процессе познания. Интуиция оказывается главным положением кар­тезианского рационалистического метода познания. Этот метод, сыграв свою положительную роль в борьбе со средневековым схоластическим мето­дом мышления, сегодня противопоставляется диалектическому методу. Вот этот рационализм Декарта, согласно которому разум (а не опыт и практика) является единственным критерием истинности полученного наукой знания^ и берет за основу Хомский Хомский считает, что предлагаемая им лингвистическая теория должна рассматриваться как теория рационалистического толка, поскольку "раци­оналистский подход, представленный последними работами по теории тран­сформационной грамматики, как кажется, зарекомендовал себя как вполне продуктивный". Рационалистическая основа ТГГ противопоставля­ется традционному эмпирическому подходу, основанному на знании конк­ретного материала языков, Хомский утверждает, что в классическую эпоху учение Декарта якобы произвело "революцию" в понимании природы человека, сущности челове­ческого языка и шире — теории познания. Однако, по мнению современного французского лингвиста А.Жоли, Декарт не только не произвел интеллекту­альной революции, но, напротив, упрочил смешение науки и метафизики; и это в эпоху, когда наука, наконец, получила автономию благодаря Галилею, Ньютону и другим выдающимся умам. Картезианская философия, кото­рая, по Хомскому; определяла развитие всеобщей грамматики около двух веков, на самом деле противоположна языковедческой теории, развивав­шейся на протяжении XVIII в. Нельзя согласиться и с тезисом Хомского о врожденности языковых структур ребенка, которые под воздействием стимулов, получаемых ре­бенком от взрослых, обеспечивают усвоение им конкретного языка, По его словам, "нет ничего невразумительного во взгляде, что стимуляция создает уму условия для применения определенных врожденных интерпретирующих принципов, определенных понятий, которые происходят от самой „способ­ности пониматм", от способности думать, а не прямо от внешних объек­тов""'. Естественно, что для возникновения языка у человека должны су­ществовать определенные биологические предпосылки (определенный уро­вень развития мозга и органов речи). Однако, если ребенок с раннего возраста длительное время изолирован от человеческого коллектива, то он не овладевает человеческой речью и после того, как попадает в человечес­кое общество (вспомним рассказ Р.Кивдинга "Маугли"). На естественно возникающий вопрос, как же появляется у человека врожденная способ­ность к языку, Хомский не дает ответа;. "Генеративная лингвистика [Хомского, - Ф.Б.] является попыткой вдохнуть новую жизнь в давно уже развенчанную материалистической филосо­фией картезианскую теорию врожденных идей и в преодоленное марксизмом чисто биологическое понимание психических способностей человека".

С заимствованным Хомским у Декарта положением о врожденных идеях тесно связан вопрос о языковых универсалиях. Языковая универсалия определяется как некоторый признак, закон, свойство, тен­денция, присущие всем или нескольким языкам или языку в целом. Хомским выделяются два типа лингвистических универсалий -субстанциональные и формальные. Субстанциональные универса­лии - это набор синтаксических (вернее, морфологических) категорий (та­ких, как существительное, глагол и т,п,), которые встречаются в большинстве естественных языков. В этом плане традиционная универсальная грамма­тика (например, Грамматика Пор-Рояля, см. § 6) была также теорией суб­станциональных универсалий. Другое дело - формальные универсалии,под которыми Хомский понимает свойство существования грамматики удовлетворяющее определенному абстрактному условию. Наличие таких формальных универсалий предполагает, по Хомскому, что все языки стро­ятся по одному образцу. Если традиционная универсальная грамматика, тесно связанная с эмпирической лингвистикой, имела дело с выявлением общих признаков и тенденций в конкретных языках, то в теории Хомского она занимается изучением универсалий некоего абстрактного языка, созда­ваемого для исследовательских целей. Языковые универсалии Хомского можно назвать дедуктивными универсалиями, т.е. набором признаков, су­ществующих в абстрактном языке, независимо от их наличия в том или ином конкретном языке. Приспосабливая исторические факты к обоснова­нию своей ТГГ, Хомский стремится вывести свое понимание языковых универсалий из положений Грамматики Пор-Рояля, не давая себе труда познакомиться как с предшествующей средневековой философской тради­цией, так и с работами других лингвистов.

Универсальная грамматика в интерпретации Хомского обладает еще од­ним характерным признаком — она учитывает творческий характер языка, являющийся одним из качеств, присущих всем языкам. Творческий характер языка Хомский определяет следующим образом: "...взрослый носитель того или иного языка может в случае необходимости построить новое предложение на родном языке, и другие носители того же языка не­медленно поймут его, хотя это предложение является и для них новым.Нормальное владение языком предполагает не только умение легко понимать бесконечное множество совершенно новых предложений, но так­же и умение опознавать неправильные предложения, а иногда — давать им интерпретацию. В другой работе Хомский уточняет понятие творческо­го характера языка: "...нормальное использование языка носит новатор­ский характер в том смысле, что многое из того, что мы говорим... являет­ся совершенно новым, а не повторением чего-либо слышанного раньше, и даже не является чем-либо „подобным" по „модели" (в любом подходя­щем смысле слов „подобный" и „модель") тем предложениям или связным текстам, которые мы слышали в прошлом"27!.

Этот творческий аспект употребления языка, т.е. человеческой способ­ности порождать совершенно новые предложения и понимать никогда ранее не слышанные предложения, Хомский делает одним из краеугольных кам­ней своей ТГГ. Сущность творческого аспекта языка Хомский пытается пе­редать словами В.Гумбольдта о том, что язык обладает способностью созда­вать (порождать) безграничное множество предложений Кроме того, вряд ли можно принять тезис Хомского, что нормальное владение языком предпо­ лагает умение легко понимать множество совершенно новых предложений. Ведь человек, вступив в пору сознательной деятельности, включается в оп­ ределенную сферу деятельности, что находит отражение и в его языке. Гео­ логу, наверное, трудно понять лингвиста, когда он говорит о своей профес­ сии и создает в процессе речи множество новых предложений. Так что лег- кость понимания предложений ограничивается, видимо, сферой обиходно-бытовой речи.

Итак, язык для Хомского - в конечном счете порождающее устройство, дополненное трансформационной моделью. Отсюда и название его теории — трансформационно-генеративная (порождаю­щая) грамматика (или теория). При построении этой теории Хомский опирался прежде всего на свои познания в логике, в которой особое впечатле­ние на него произвели "порождающие системы" - формальные исчисления, представляющие собой особые процедуры, с помощью которых на базе аксиом, правил построения формул и правил вывода одних формул из других порождается бесконечное множество "правильно построенных форм".

Раз язык - порождающее устройство, то возникает вопрос, в чьих устах это устройство порождается. Хомский дает следующий ответ на этот воп­рос: "Лингвистическая теория имеет дело, в первую очередь, с идеальным говорящим-слушающим, существующим в совершенно однородной речевой общности, который знает свой язык в совершенстве и не зависит от таких грамматически несущественных условий, как ограничения памяти, рассеян­ность, перемена внимания и интереса, ошибки (случайные или закономер­ные) в применении своего знания языка при его реальном употребле­нии". Очень трудно найти такого идеального носителя языка, который так или иначе был бы отделен от всех других носителей языка конкретны­ми особенностями своей биографии. Любой человек приспособляется к спе­цифическим условиям своей личной, профессиональной и общественной жизни, что находит отражение и в его языке.

Хомский об объекте лингвистической теории пишет так: "Для Того чтобы изучать реальное языковое употребление, мы должны рассматривать взаимодействие многих факторов, а... компетенция говорящего -слушающе­го является только одним из них. Таким образом, мы проводим фун­даментальное различие между компетенцией (знанием своего языка говорящим-слушающим) и употреблением (реальным использова-

нием языка в конкретных ситуациях)" В книге "Язык и мышление" он развивает понятие языковой компетенции, под которой следует пони­мать "абстрактную систему, лежащую в основе поведения, систему, состоя­щую из правил, которые взаимодействуют с целью задания формы и внут­реннего значения потенциально бесконечного числа предложений". Из этого определения следует, что ТГГ изучает не какой-то конкретный язык, а лишь абстрактную структуру механизма, делающего возможным речевое общение.

По Хомскому, ТГГ изучает лишь абстрактную структуру механизма, делающего возможным речевое общение. В этой абстрактной системе пра­вил выделяются два уровня структуры - поверхностная и глубинная. Сущность этих структур и их взаимоотношения Хомский разъясняет следу­ющим образом: "...синтаксический компонент грамматики должен указывать для каждого предложения глубинную структуру, которая определяет его семантическую интерпретацию, и поверхностную структуру, которая определяет его фонетическую интерпретацию. Первая интерпретируется семантическим компонентом, вторая — фонологи­ческим компонентом"284. А в другой работе эти понятия уже детализиру­ются: "Согласно этой традиционной концепции [т.е. рационалистической концепции XVII—XVIII вв. — Ф.Б.], когда предложение реализуется как физический сигнал, в мышлении образуется система суждений, выражаю­щих значение предложения; этот физический сигнал и система суждений связываются определенными формальными операциями, которые в современных терминах мы можем назвать грамматическими трансформациями. Продолжая использовать современную терминологию, мы можем тогда различать поверхностную структуру предло­жения, систему категорий и составляющих, которая прямо связана с физи­ческим сигналом, и лежащую в ее основе глубинную структуру, также систему категорий и составляющих, но более абстрактного характе­ра. Так, поверхностная структура предложения A wise man is honest 'муд­рый человек честен' могла бы дать разложение этого предложения на субъ­ект a wise man 'мудрый человек' и предикат is honest 'честен'. Глубинная структура, однако, будет несколько иной. Она, в частности, извлечет из сложной идеи, которая составляет субъект поверхностной структуры, лежащее в его основе суждение с субъектом man 'человек' и предикатом be wise 'быть мудрым'.

Глубинные и поверхностные структуры описываются в синтаксисе языка с помощью двух систем правил — основной и трансформационной. Правила основной системы порождают лежащие в ее основе грамматиче­ские отношения (правило переписывания и т.д.), а правила трансформаци­онной системы объясняют перестановки, присоединения и т.д. Введенные Хомским понятия глубинной и поверхностной структур являются одними из основных в его теории. Они получили широкое распространение и вызва­ли оживленную полемику.

Хотя ТГГ претендует на приложимость процедуры анализа ко всем языкам мира, на самом деле для других языков, кроме английского, она непригодна, так как каждый язык обладает специфическими особенностя­ми, настолько отличными от английского языка, что не может быть и речи об универсальности этой грамматики. Так, по-русски сказать о девушке, что она жива или она живая - значит выразить совершенно разные вещи. Различная дистрибуция таких пар слов в русском языке обусловлена как грамматическими, так и смыслоразличительными факторами. Кроме того, ТГГ совершенно не учитывает роль интонации, просодии в синтакси­ческих конструкциях. А, например, в китайском языке интонация имеет большое значение для различения предложений. Ориентация Хомского только на английский язык, его своеобразный "англоцентризм" дали повод французскому языковеду А.Мартине обвинить Хомского в "лингвистичес­ком империализме".

Утверждая, что порождающая грамматика состоит из двух компонен­тов — синтаксического и фонологического, Хомский исключает семантику из своей теории. В "Синтаксических структурах" он недвусмысленно за­явил, что синтаксические исследования не должны подтверждать мнение о том, что грамматика основывается на значении, что грамматику лучше всего определять как самостоятельное исследование, не зависящее от семантики. Правда, позже, в "Логических основах лингвистической теории", он уже делает небольшую уступку, признавая, что семантические особен­ности конкретного языка могут быть частично объяснены соответствую­щими синтаксическими функциями.

Следует сказать несколько слов о том, какое место отводит Хомский лингвистике в системе общественных наук. Возникнув в античную эпоху на базе философии и будучи в то время частью философии, в XVII—XVIII вв. лингвистика являлась частью логики; в ХГХ в. в работах АЛИлейхера язык сравнивался с организмом и возникла "биологическая" концепция языка. И только Ф, де Соссюр в "Курсе об щей лингвистики" утвердил языкознание как самостоятельную область исследований со своим объектом и методами анализа. И вот этой с трудом завоеванной самостоятельности и независи­мости пытается лишить лингвистику Хомский. Поскольку языковая ком­петенция рассматривается им как "врожденная" человеческая способность, характеризуемая определенными психическими параметрами, то ее можно определить в терминах психологии. Задача психолога, по мысли Хомско­го, — обнаружить "врожденную" систему, которая определяет сущность человеческого языка. Естественно, что восприятие человеком окружающего мира в известной мере связано со специфическими особенностями его сенсорной и перцептуальной организации. Но лишать лингвистику своего собственного объекта исследования — языка, игнорировать многочислен­ные и сложные связи языка с обществом, вернуть лингвистику в лоно пси­хологии на новой неопозитивистской основе, значит, возвращаться к обвет­шавшим концепциям прошлого.

Рассмотрение основных положений ТГГ показывает, что эта теория не только не является "новой и революционной", как это пытались доказать Хомский и его сторонники, но, наоборот, обладает серьезными недостат­ками. Прежде всего сам термин "лингвистическая теория" применяется Хомским не для анализа реальных особенностей человеческого языка, а для построения системы гипотез об общих свойствах языка. И в этом плане ТГГ можно сравнить лишь с теорией Л.Ельмслева , достиг­шей такой высокой степени абстракции, что ее вряд ли можно применить к анализу конкретных языков. ТГГ не. является "работающей" граммати­кой, так как многие из используемых в ней теоретических конструктов не соотносятся с наблюдаемыми языковыми явлениями. Невозможно пред­ставить себе идеального говорящего-слушающего, находящегося в полной изоляции и не испытывающего влияния общества, в котором он должен жить. "Врожденные" идеи на поверку оказываются мифическими категори­ями, не подтверждаемыми данными нейрофизиологических исследований. Неопределенные понятия "поверхностных" и "глубинных" структур ни в коей мере не раскрывают механизма функционирования языка, ибо игнорируется основная особенность языка — его социальный характер. Против положения Хомского о наличии у человека "врожденных идей" свидетель­ствует тот факт, что найденные в джунглях дети так и не могут научиться говорить. "Выясняется, что в подобных ситуациях „врожденные идеи" бес­пробудно спят, „глубинные структуры" наотрез отказываются выходить наружу, а механизм универсальной грамматики за годы джунглей становит­ся непоправимо проржавевшим и, несмотря на все усилия окружающей среды, упорно не желает работать.

Абстрактно понимаемый Хомским язык выступает как абсолютно стабильная система. А ведь в любом конкретном языке имеются неустоявшиеся формы, неологизмы, вступающие в различные сочетания с привычными словами, и т.д. И многие предложения, которые Хомский и его последова­тели считают двусмысленными и неграмматичными, оказываются совершенно ясными, когда они произносятся с соответствующей интонацией и в соответствующем контексте.

Предлагаемая Хомским дихотомия "компетенция — употребление" принадлежит не языкознанию, а скорее психологии, ибо направлена не столько на изучение языка, сколько на изучение мыслительных способнос­тей человека. Поэтому Хомский и не может определить место языкознания в системе гуманитарных наук, относя его то к психологии, то к логике, то к теории познания

4. ЗНАК - материальный, чувственно воспринимаемый предмет (событие, действие или явление), выступающий в познании в качестве указания, обозначения или представителя другого предмета, события, действия, субъективного образования. Предназначен для приобретения, хранения, преобразования и трансляции определенной информации (сообщения). 3. - интерсубъективный посредник, структур-ме-диатор в социальных взаимодействиях и коммуникации. Научной дисциплиной, занимающейся изучением общих принципов, лежащих в основе структуры всех 3., с учетом их употребления в структурах сообщений, а также специфики различных систем 3. и сообщений, использующих различные типы 3., является семиотика. Из определения 3. вытекает его важнейшее свойство: будучи некоторым материальным объектом, 3. служит для обозначения чего-либо другого. В силу этого понимание 3. невозможно без выяснения его значения - предметного (обозначаемый им объект); смыслового (образ обозначенного объекта); экспрессивного (выражаемые с помощью его чувства и т.д.). 3. обозначает данный предмет (предмет, обозначаемый 3., суть его предметное значение - денотат) и выражает сопряженные смысловое и экспрессивное значения. 3. может иметь определенный смысл вне наличия соответствующего предмета. Смысл 3. может минимизироваться при наличии предметного значения (имена собственные естественных языков) и т.д. Смысловое значение 3. - это то, что понимает под ним пользователь данного 3. Экспрессивное значение 3. выражает эмоции человека, использующего 3. в определенном контексте. В семиотике различают отношения 3. друг к другу (синтаксис), отношение 3. к тому, что ими обозначается (семантика), и отношения использующего 3. к употребляемым им знаковым системам (прагматика). Анализ понятия 3. занимал важное место в философии, логике, лингвистике, психологии и т.д. Большое внимание рассмотрению гносеологических функций 3. уделяли античные философы (Платон, Аристотель, стоики), мыслители 17-18 вв. (Локк, Лейбниц, Кондильяк). В 19 в. новые моменты в исследование 3. внесли лингвистика нематематическая логика. В 19-20 вв. сложилась особая наука о 3. - семиотика (Пирс, Моррис, Сос-сюр, представители современного структурализма). Для понимания природы 3. первостепенное значение имеет выделение особых социальных ситуаций (т. наз. знаковых), в которых происходит использование 3. Подобные ситуации неразрывно связаны со становлением речи (языка) и мышления. Еще школа стоиков отмечала, что суть 3. заключается в их двусторонней структуре - неразрывном единстве непосредственно воспринимаемого (означающего) и подразумеваемого (означаемого). Разнообразие мыслимых отношений между ними конституирует возможные их классификации. 3. возможно подразделять (Ч. Пирс, 1867) на индексные, ико-нические и символические. Данная классификация в реальности основывается (Р. Якобсон) на двух дихотомиях: противопоставление смежности и сходства; противопоставление фактичности и условности. Индексное (указательное) отношение предполагает наличие фактической, действительной смежности между означаемым и означающим. Иконическое отношение (по принципу подобия) - "простая общность, по некоторому свойству", ощущаемое теми, кто интерпретирует 3. В символическом 3. означаемое и означающее соотносятся "безотносительно к какой бы то ни было фактической связи" (или в отношении, по Пирсу, "приписанного свойства"). 3., входящие в состав языков как средств коммуникации в социуме, именуются 3. общения. Последние делятся на 3. искусственных знаковых систем и 3. естественных языков. Большое значение для создания теории 3. имеет исследование формализованных знаковых систем, проводимое в рамках математической логики и метаматематики. Такие системы, используемые для разнообразных технических и научных целей, являют собой искусственные трансформы, как правило, письменных разновидностей естественных языков. В их структуре традиционно выделяют следующие: 3. кодовых систем для кодирования и перекодирования сообщений (азбука Морзе, 3. для компьютерных программ и др.), 3. для моделирования непрерывных процессов (кривые перманентных изменений в них) и 3. для выражения формул в языках наук. Несмотря на интенсивные разработки во всех указанных направлениях, задача построения синтетической концепции 3. до сих пор не решена. Это обусловлено прежде всего тем, что 3. принадлежат к сложным структурным образованиям, методы исследования которых пока еще в достаточной мере не разработаны. ЗНАЧЕНИЕ, содержание, связываемое с тем или иным выражением (слова, предложения, знака и т. п.) нек-рого языка. 3. языковых выражений изучается в языкознании, логике и семиотике. В науке о языке под 3. понимают смысловое содержание слова. В логи­ке (и семиотике) под 3. языкового выражения понимают тот предмет или класс предметов, к-рый обозначается (называется) этим выражением (предметное, или экстен­сиональное, 3.), а под смыслом выражения (смысловым, или интенсиональным, 3.) — его мыслимое содержание" т. е. ту заключённую в выражении информацию, благо­даря к-рой происходит отнесение выражения к тому или иному предмету (предметам.

13 Шлегель

У истоков лингвистического компаративизмастоял Фридрих фон Шлегель (1772--1829). Своей нашумевшей книгой "О языкеи мудрости индийцев" (1808) он побудил к активным занятиям изучением родственныхязыков на древнейших стадиях их развития. Им был введЈн в употреблениетермин сравнительная грамматика. Первоначально Фр. Шлегель увлекался древнегреческой литературой и философией, а также древнегреческим языком на архаическойступени его развития, разными его диалектами и продуктами их смешения,вопросом становления ионического литературного диалекта. Он активно участвовалв деятельности йенской школы романтиков, где сформировалось его тяготениек историческому рассмотрению культуры и языка. В юношеские годы он признавалестественное происхождение языка в процессе осуществления речевой способности,особенно в поэтической деятельности и в ранних,мистических формах религии, а в зрелые годы стал искать истоки языка в проявлении божественной мудрости.В связи с поворотом к религиозному мистицизму,в поисках идеала красоты и смысла религии Фр. Шлегель обратился к культуреИндии и к древнеиндийскому языку. Он занялся серьЈзным изучением санскрита,возводя к древнеиндийскому (в порядке всЈ меньшей близости) латинский игреческий, германский и персидский, армянский и славянский, кельтский.ПодчЈркивались значительные их сходства не только в лексике, но и в грамматическомстрое. Прародину европейских народов он искал в Индии. Им подчЈркиваласьроль изучения древних периодов в развитии языков для постижения их истории.Для Фр. Шлегеля наиболее надЈжными для истории народов являются данныеистории языков.С именем Фр. Шдегеля связан первый опыттипологической классификации языков. Он ввЈл понятие флективных языков(на материале санскрита, греческого и латинского), противостоящих отличнымот них по своей грамматической организации и занимающим низшую ступеньв иерархии типов языков (как китайский). Им высказывалось мнение об изначальномразличии флективных и нефлективных (аффиксальных) языков. Друг другу были противопоставлены два класса формообразующих морфем -- флексий и аффиксов.Нефлективные языки оценивались по степени их близости к флективным. Флективныеязыки были объявлены эстетически совершенными.Фр. Шлегель верил в развитие народов, говорящихна нефлективных языках, от животного состояния и в возникновение их языковиз эмоциональных и звукоподражательных выкриков. Языки типа древнеиндийскогохарактеризовались как изначально выражающие (в силу внутреннего озарения)самые сложные и вместе с тем необычайно ясные понятия и мысли.Фр. Шлегель предпринимал структурно-грамматическиесопоставления (в частности, внутренних модификаций корня, аблаута по Я.Гримму) между санскритом и рядом европейских языков для доказательствабольшего "совершенства" и большей "органичности" санскрита. В ряде германскихязыков отмечались следы более древних состояний. Наблюдения над фактамилатинского языка и восходящих к нему романских языков позволяли констатировать"стачивание" форм в результате потери этими языками своей изначальной чистотыи смешения языков. Было выдвинуто предположение о тенденции перехода от синтетизма к аналитизму.Особое значение придавалось букве, отличнойот звука. Происхождение буквенного письма объяснялость теми же факторами,что и происхождение флективного строя языков. Фр. Шлегель призывал к созданиюсравнительного словаря и сравнительной грамматики славянских языков с целью уяснить их место в родственной иерархии относительно древнеиндийского и"старшинства" одного из славянских языков по отношению к другим. Он формулирует понятие "исторического родословногодрева", отображающего подлинную историю возникновения того или иного языка.Классификация родственных языков должна, по его мнению, строитьтся по признаку большей или меньшей древности языков относительно друг друга. Предлагалосьвновь соединить занятии философией и филологией по античному образцу.

8. Язык в риторической традиции Античности Риторика как искусство ораторского мастерства и наука зародилась в Древней Греции. Риторический миф стал компонентом культуры христианства, а сама риторика много позднее стала ассоциироваться со словесностью. Аристотель и определял риторику как "способность находить возможные способы убеждения относительно каждого данного предмета" Риторика Аристотеля была на деле неформальной логикой, логикой доказательства и техникой ораторского выступления. Риторическое искусство, в его представлении, было основано на энтимемах - самых совершенных и важных способах убеждения. Аристотель также дал определения таким понятиям, как риторические силлогизмы и аподиктические способы убеждения, тем самым установив тесную связь риторики и логики, непоколебимую и неоспаривавшуюся в течение многих столетий. Не менее тесная связь существовала между риторикой и эстетикой, философией, мировоззрением того времени. Именно это обусловило системный характер античной риторики, в отличие от риторики романтической и неоромантической, и её место в метафизическом мировоззрении. Риторика имела также широкую сферу практического применения. Искусство спора (эристика) тесно переплеталось с политикой и судебными делами. Цицерон в свое время предлагал различать науку о разбирательстве и споре как область диалектиков и о речи и ее украшениях как область ораторов. Постепенно риторика стала одним из "техно" в полном смысле этого слова, превратившись в ремесло (составление речей на заказ, писательская работа по найму). Таким образом, уже античная риторика охватила широкий крут проблем теоретического и прикладного характера, которые и сейчас решают неориторика, когнитология, теория коммуникации и создаваемая теория аргументации. Заслуживает внимания и то, что именно Аристотель, известный своей приверженностью к логике, первым высказал мысль о том, что можно говорить достаточно аргументированно, не владея логическими правилами.Действительно, отступая от логики, особеннов судебной сфере, ораторы включали в свои речи вдительности примеры из повседневной практики, ссылались на свой житейский опыт. Известно, что уже тогда доказательства подразделялись на внутренние, т.е. связанные с логикой, и внешние, не требующие логической обработки . Таким образом, доводы правдоподобия, вероятности (эйкос), имевшие в своей основе реальные и мнимые точки опоры, позволявшие нагляднее раскрыть логическую и психологическую зависимость событий, призванные обеспечить убедительность, с одной стороны, возникали из системы ценностей, существовавшей в античном обществе, а, с другой, формировали ее. Тем самым, уже в античном обществе, наряду с незыблемыми логическими основаниями аргументации обозначилась и ее ценностная ориентация. Новшества, появлявшиеся в риторике время от времени, были лишь следствием реструктуризации систем ценностей. Однако теоретически идея Аристотеля о том, что можно обойтись и без жестких логических построений, что убедительность, притягательность выступлений во многом определяются оригинальностью и выразительностью, была осмыслена и начала активно разрабатываться в рамках неориторики и других смежных дисциплин лишь в XX веке. Формализованное оформление как умение убеждать (умствовать и говорить) риторика получила у софистов. Именно они первыми оценили силу слова и его убеждающий потенциал. Этот фактор определил риторику софизма как науку убеждения. Позднее из единой науки выросли два направления: риторика (умение говорить) и схоластика (умение формализованно мыслить с применением техники мышления) как воплощение рационализма дедуктивно-метафизического смысла. Именно риторика заложила основы и некоторых направлений в лингвистике: Дионисий Галикарнасский исследовал сочетания слов, обеспечивающие ритмичность и периодичность, Деметрий (1 век н.э.) заложил фундамент, а Гермоген (2 век н.э.) завершил теорию стилей [Е.Н. Корнилова 1998]. Фактически это соответствовало основам стилистики и комбинаторики в узком смысле, и основам лингвистики в целом. По отношению к слушателям вопросы, обсуждавшиеся античными риторами, делились на вопросы торжественного (эпидактического), совещательного и судебного красноречия. Подобная дифференциация красноречия неизбежно должна была повлечь за собой появление определенных риторических принципов и правил. Одним из фундаментальных стал принцип "соотнесения", предполагающий соотнесение единичного с общим, предметов друг с другом, их противопоставление и соположение. На основе "соотнесения" получил развитие популярный и эффективный прием риторики и аргументации - антитеза. Принципы соотнесенности можно найти и у Аристотеля (противоположение /антитеза/, приравнивание и уподобление), но использование их в качестве рабочих фигур приписывается Горгию ("Горгиевы фигуры"), разработавшему технику контрарного анализа. Суть этой техники заключалась в том, что реальность распределялась по двум противоположным полюсам, на основания этого строилась аргументация и давалась оценка событиям и личностям. Успех принципа соотнесенности был предопределен, по всей вероятности, тем, что в фокус внимания оратора попадал не один изолированный объект со своими характеристиками, а, как правило, два, что неизбежно требовало их сопоставительного анализа, концентрации на их отличительных особенностях. Сопоставление, сравнение сразу же привлекало внимание слушателей. Для противопоставления можно было избрать любой объект при условии правильно выбранных рядов оппозиций, причем игра противопоставлениями могла быть исключительно эффективной. Отрезок текста, основанный на сопоставлении и привлекал слушателей, и облегчал понимание в силу определенной замкнутости и цельнооформленности. От оратора парное видение объектов требовало аналитических способностей и большой наблюдательности, оно же стимулировало ум, оттачивало мысль. Основой основ, таким образом, становилась двучленная рамка, представлявшая собой, с одной стороны, оптимальный материал, а, с другой, форму сравнения. Помимо контрарного анализа, который существовал в рамках дискурса, античные риторы использовали и ряд других противопоставлений: • созвучие однокоренных слов в одной синтагматической цепи. Этот вид противопоставления был не только эффективен сам по себе, но и свидетельствовал об успешных для того времени попытках каталогизации мира. Помимо этого повторение однокоренных слов становилось важным конструктивным элементом риторического дискурса, а сами однокоренные слова выполняли текстообразующую функцию. Известно, что наиболее успешно рядами однокоренных слов для обозначения противоположных понятий пользовался Ксенофонт. Совершенствование этого приема привело к появлению фонетического повтора, который в настоящее время активно используется в рекламе; • контрастное противопоставление (антитеза), где смысловое противопоставление могло усиливаться рифмой или параллельными синтаксическими формами; • сопряженные двойные антитезы (несколько типов соотнесенности), модифицировавшие прием контрастов, например, сходство/несходство, сближение/удаление (были разработаны Исократом); • двойной контраст, когда сравнивались не только объекты или процессы, но и их характеристики. В противопоставлении были задействованы не только лексические единицы с антонимичными значениями. Порядок слов также позволял расставить акценты в соответствии с желаемым эффектом. Лексическая аргументация была фактически неразрывно связана с логической. У Сократа в некоторых отрезках текста превалировала первая, а потом подключалась логическая . Логизация суждения была следствием и подтверждением незыблемой связи риторики и логики доказательства. Дионисий даже трактовал грамматику как логическую разновидность искусства, наряду с риторикой и философией. Противопоставление находит выражение в сравнениях, которые могут быть тождественными и нетождественными с учетом включенных обстоятельств, "раздвижения" рамок сравнения. Уже древние риторы вводили ведущие к амплификации расширяющие и дополняющие элементы, определительные и иные расширения . Так называемая система статусов для обеспечения аргументации (в современном языкознании и логике это соответствует пропозициям) тесно взаимодействовала с системой локусов (локативных, темпоральных элементов и т.д.), служивших источником материала. Такой прием аргументации как ссылка на авторитет, получивший большое распространение в юридическом дискурсе, также появился в античной риторике, хотя и закрепился далеко не сразу. Фактически его ввел только Исократ, обосновывая свою технику возвеличивания и возвышения объектов . Античные риторы предложили и целую систему фигур, называемых в современной стилистике тропами или фигурами речи, а также риторических фигур ], берущих свое начало в идеях или схемах, впервые появившихся у Исократа. Они же заложили и базисные концептуальные основы современной теории коммуникации, "трехремно" определив, например, задачи говорящего как "что сказать, где сказать и как сказать" (Цицерон), предложив одну из первых классификаций аргументов по их убедительности - улики, собственно аргументы и примеры . Античным риторам были известны пространственные периоды, ритмическое членение, связанное с периодичностью. Они предложили структуризацию материала как вступление (чтобы привлечь читателя), основную часть (чтобы убедить), и заключение (чтобы взволновать, склонить к предложенной точке зрения). Были разработаны и первые критерии доказательства, которое должно было быть правильным, кратким, ясным, уместным и пышным. Членение речи на несколько частей композиционно, приписываемое Тисию и Кораку, стало одним из первых компонентов теории аргументации. Членение линейного дискурса, положенное в основу всех риторических процедур, облегчало задачи для ритора, восприятие для аудитории и стало впоследствии одним из главных принципов аргументации в риторике. Сегментация материала была ничем иным как введением рациональности в аргументацию. Недостатком риторики как науки был интуитивный характер выводов, необоснованность принципов, расплывчатые очертания фигур речи. Понятия о краткости и ясности варьировались в зависимости от индивидуального стиля оратора. В более поздние времена риторы также полагали, что доводы излагаются посредством силлогизмов, энтимем и дилемм, что более веские или важные доводы следует располагать в инициальной позиции или финальной. Таким образом, влияние античной риторики на современную риторику, теорию коммуникации и теорию аргументации можно свести к следующему: • определение риторики как науки общения с аудиторией и науки убеждения; • разработка ключевого для аргументации принципа соотнесенности (как контраста, сопоставления, сравнения) и оформление контрарного анализа и антитезы как основных приемов аргументации; • членение линейного дискурса как залог эффективной аргументации и проявление рациональности; • обоснование логических основ естественноязыковой аргументации, широкое применение энтимем; • формирование системного характера риторики вследствие ее связи с логикой, философией, эстетикой, гносеологией, что способствовало оформлению теории аргументации в интегральную дисциплину.

6. Аристотель История языкознания связывает становление грамматиче­ского искусства в греко-латинском мире с именем Аристо­теля. Будучи учеником Платона, Аристотель по-новому от­несся к языку как к предмету (отдельному) исследования. «Слова, выраженные звуками, суть символы представ­лений в душе, а письмена — символы слов».

«Подобно тому, как письмена не одни и те же у всех людей, так и слова не одни и те же. Но представления, нахо­дящиеся в душе, которых непосредственные знаки суть слова, у всех одни и те же, точно так же и предметы, отражением которых являются представления, одни и те же».

В этих высказываниях усматриваются основные положе­ния синхронического описания системы языка, принятые в лингвистике, условность связи между сторонами билатераль­ного языкового знака, психический характер единиц плана содержания и немотивированность знака. Все это коренным образом отличается от предмета исследования Платона— связей между планами содержания и выражения, возникаю­щих в процессе именования Таким образом, если Платон в теории именований занимается становлением речевой деятель­ности, то Аристотель рассматривает язык как проявление сложившейся системы деятельности.

Перемена точки зрения ведет к становлению нового- пред­мета исследования и иного понимания строения речи, Слово, по Аристотелю, само по себе не может быть ни истинным, ни ложным (оно есть просто знак, символ представления). Этим как бы снимается главный предмет исследования Платона — правильность имен Истина и ложь, по Аристотелю, заклю­чены в построении соединений слов. «Имена же сами по себе и глаголы подобны мысли без соединения или разъединения, например „человек" или „белое", пока ничего не прибавля­ется; такое слово не ложно и не истинно, хотя и обозначает нечто...». Ибо, как отмечает Аристотель, «истина и ложь состоят в соединении и разъединении».

Из этих посылок в равной степени развиваются лингвисти­ческое знание и логическое знание, что подтверждается раз­витием науки. Так, если заняться изучением «соединения» и «разъединения» слов, исследуемых под углом зрения лжи и истины, то будет формироваться логика; если же. заняться исследованием слов самих по себе, без отнесенности ко лжи и истине, то получится грамматическое искусство. Как из­вестно, Аристотель развил логическое учение. Грамматиче­ское искусство он рассмотрел лишь в той мере, в которой это было необходимо для построения логики.

Для логики как минимум нужны две вещи: отождествле­ние словоупотреблений, выражающих одно и то же понятие, и классификация употреблений слов. Первое представляет собой выведение инварианта слова, где учитывается такое варьирование материала речи, при котором одни и те же психологические представления и понятия остаются неиз­менными в процессе рассуждения. Классификация употреб­лений слов — это установление у них общих значений, по ко­торым слова соединяются и образуют правильные или не­правильные с точки зрения логики суждения.

В соответствии с этим была развита терминология. Ва­рианты слов получили название «падежей», а классифи­кация употребления слов привела к выделению имени и глагола.

«Имя есть звук с условным значением, без отношения ко времени, отдельная часть которого (звука) ничего не обозна­чает»]. «Глагол есть слово, которое обозначает еще и время, часть которого в отдельности не имеет значения, и которое служит всегда обозначением для высказывания об ином». «Итак, я говорю, что глагол обозначает еще и время: на­пример, „здоровье" есть имя, а „он здоров" есть глагол, ибо им обозначается присутствие (признака) в нынешнее время... Далее, глагол служит всегда обозначением сказанного об ином, например о подлежащем или о том, что в подлежащем».

Из сказанного ясно, что Аристотель разграничивает имена и глаголы прежде всего как слова, выражающие субъект и предикат суждения. «Если глаголы высказаны сами по себе, то они суть имена и обозначают собой нечто, ибо говорящий останавливает свою мысль, а слушающий удовлетворен; од­нако они не указывают, существует ли это нечто или нет, ибо бытие или небытие суть признаки предмета, даже и тогда, когда скажешь „сущее" просто, само по себе; само по себе оно ничто и содержит лишь указание на известного рода соединение, которое, однако, нельзя мыслить без соединяемого»

И имя, и глагол равно варьируют, т. е. имеют «падежи». «Филона же или Филону и тому подобные выражения не суть имена, а падежи имен»].

«Подобным же образом „он был здоров" и „он будет здо­ров"— не суть глаголы, а падежи глагола и отличаются от глагола тем, что глагол обозначает собой нынешнее время, а падежи — время до и,после нынешнего».

Таким образом у Аристотеля «падеж» — это частичный отход, «уклонение»от основного, прямого значения и упо­требления, это все те грамматические и лексические измене­ния значений, которые не влияют на логическое истолкование членов суждения, сохраняя неприкосновенным <их основной смысл. Выделение членов суждения вытекает из конструк­ции суждения,_/«Необходимо, чтобы всякое суждение заклю­чало в себе глагол или падеж глагола, ибо выражение „че­ловек" не есть суждение до тех пор, пока не присоединено „есть" или „был" или „будет" или нечто подобное». Итак, часть речи — имя и глагол — и их «падежи» пред­ставляют собой функциональные категории, которые разли­чаются по употреблению,-'

В трактате «Поэтика» Аристотель вводит различение ос­новных единиц речи: «Во всяком словесном изложении есть следующие части: элемент, слог, союз, имя, глагол, член, падеж, предложение».

Элемент в современном понимании — это звук речи, или фонема (в античной традиции звуками речи называли любое звучание речи, составленное из элементов). Элементы бывают гласные, полугласные и безгласные, каждому из них в трак­тате «Поэтика» дается соответствующее описание Слог, по Аристотелю,— это сочетание гласного и без­гласного элементов, тогда как полугласные могут занимать места и гласного, и согласного, не являясь ни тем, ни другим.

Союз и член в современном понимании есть служеб­ные части речи, лишенные номинативного значения. Как ука­зывает Аристотель, союз и член — это не имеющие самостоя­тельного значения звуки, различающиеся между собой тем, что член «показывает начало, или конец, или разделение предложения», тогда как союз лишен этой функции и выражает только то, что звучание речи имеет некоторое зна­чение, т. е. представляет собой ту часть звучания речи, кото­рая указывает на знаковую функцию речи.

Имя, глагол и падеж в трактате Аристотеля «Поэти­ка» истолкованы так же, как и в его логическом трактате («Об истолковании»)

Предложение — «составной звук, имеющий самостоя­тельное значение, отдельные части которого также имеют са­мостоятельное значение»

Этим были намечены уровни: фонемный, слоговой, мор­фологический и синтаксический.

Далее в «Поэтике» проведена классификация имен, кото­рые разделены по родам (женский, мужской и средний) и по составу (простые и сложные). Однако эта классификация имен не является описанием «падежей», это есть описание разновидностей имен, каждое из которых обладает «паде­жами».

В «Поэтике» Аристотель впервые применяет, как это вид­но из приведенных выше цитат, дистрибутивное различение языковых сущностей по их употреблению. Безгласный по положению в слоге дополнителен по отношению к гласному, а полугласный контрастно распределен и по отношению к гласному, и по отношению к согласному. Имя по положе­нию в предложении дополнительно по отношению к глаголу, а член (и союз), встречаясь на любом месте в предложении, контрастно распределены и по отношению к имени, и по от­ношению к глаголу.

Описание языка, данное Аристотелем, есть начальный этап построения лингвистической системы. Это начальное опи­сание достаточно для логистики. С тех пор логистика фак­тически довольствуется им, строя свои формальные системы, и не обращается к более детализированной разработке си­стемы языка.

Собственно лингвистическое описание системы языка в греко-латинском мире начинается после работ Аристотеля

1. [Одноименное, соименное, отыменное]

 2. [Сказываемое о предмете и находящееся в предмете]    Из

3.  [Род как сказуемое. Видовые отличия]  4.   [Десять категорий]

5.[Сущность]    6.  [Количество]

7.[Соотнесенное]    8.[Качество]    9. [Остальныешестькатегорий]    10.  [Четыре вида противолежания]     11.[Противоположности]

  12.[Предшествующее и последующее]  13.   [Данное вместе]

 14. [Шесть видов движения]   15.[Обладание] .

10. Возрождение. Данте.

В_XVI—XVIII вв. в большинстве стран Европы разверты-ва°т>я интенсивная деятельность в области теории языка, на­правленная на решение вопросов, вытекающих из новых ус-ловий~и нужд общественно-языковой практики. Это осмысле­ние лингвистической мыслью общественной языковой практи­ки ведется в целом ряде направлений.

К вопросам, поставленным,перед теорией языка в этот период, относятся: 1) решение проблемы создания националь­ного языка и общеязыковой нормы; 2) построение националь­ной грамматики; 3) выработка графологических норм для соответствующих языков [т. е. решение проблемы адекватной графической (печатной) интерпретации устно-речевого тек­ста]; 4) унификация орфоэпических норм; 5) ^оздание лите­ратурной' нормы национального языка и решение проблем стилистики; 6) этимологическое и историческое осмысление состава национального языка; 7) обследование языкового со­стояния общества в целом — в границах государственных образований и в общемировом масштабе,— сопровождаю­щееся попытками установления взаимоотношений между язы­ками, определяемых как экстралингвистическими, так и внутриязыковыми факторами.

В сознании теоретиков языка XVI—XVIII вв. все эти про­ блемы были между собой тесно связаны.

Чисто технические достижения в развитии книгопечатания оказывают огромное и далеко идущее влияние на гуманитар­ные аспекты -общественного развития, оказываются тесней­шим образом связанными с преобразованием всего языкового облика общества. Появление тиражных текстов создает все условия для стандартизации обучения, для роста темпов язы­ковой коммуникации, для удовлетворения потребности в рас­пространении знаний, диктовавшейся бурно развивающимся машинным производством, требовавшим все большего числа подготовленных людей. Конечно, «правильные», канонические

языки, как, скажем, латынь (для Европы), в силу своей развитости, унифицированности, отработанности и использо­вания на обширных территориях были прекрасным средст­вом для быстрого распространения просвещения, однако в новых исторических условиях, когда печатный станок открыл широкие возможности для ускорения темпов передачи информации и вовлечения все больших масс людей в сферу обучения, канонические языки уже не могли выступать как адекватное средство для достижения поставленных общест­венным развитием целей, и не только из-за своего недоста­точного проникновения в массы говорящего коллектива, -но и в силу определенных политических, идеологических, эконо­мических и этических условий их сосуществования с «непра­вильными», народными, языками, а также в силу особенно­стей становления наций и развития национального самосозна­ния. Поэтому общество направляет свои усилия на измене­ние «неправильных» языков, которое одновременно отвечало бы требованиям этой первой (в истории обращения с языком) «машинной переработки» речи. Это изменение языка, преоб­разование языкового поведения коллективов, осуществляется в процессе формирования национальных языков, процессе це­ленаправленном и достаточно осознаваемом теорией языка и обществом в целом.

Создаются письменные языки — стандартные, литературные — на национально-языковой базе. Каждый ^якпй ПИСЬ-менНЫЙ яя^ттс утвр.ржттяр.тгя ТРприри

_ковой практикой как некая норма. Эта норма выступает как система графических (и типографских) знаков, с которой общество стремится согласовать всю языковую деятельность своих членов. Это языковое строительство идет под лозунгом «единство речи и письма», который, однако, действует совер­шенно иначе, чем прежде: лвижение_ теперь совершается от письменного языка к устному — через школу, грамматику, сло­вари (орфоэпические, толковые, орфографические).

В условиях диалектной пестроты внутри складывающихся наций сделать это оказывается нелегко. Устный народный язык продолжает развиваться. Но этому стихийному разви­тию все более противостоит нормализаторская деятельность грамматистов, литераторов, салонов, академий и издательств. Под влиянием этих становящихся все более могущественными сил находится и школа. Происходит длительный и трудный процесс выкристаллизации из всей совокупности письменных (письменно-печатных) текстов некоторого эталона письменно­го языка. Этот процесс становления языка-эталона привлека­ет к себе внимание значительной части общества. Обсуждают­ся. отбираются и отрабатываются элементы письменной нормы на которую ориентируется отныне устная норма. Пере-

сматривается весь инвентарь письменных знаков (графика), система соотношений между элементами письменной нормы и устной нормы (орфография). Обе эти нормы реализуются в письменных и устных текстах. Пересматривается также ин­вентарь устной нормы в части орфоэпической. Транспониро­вание письменной нормы в устную (произношение, орфоэпия) и устной нормы в письменную (правописание, орфография) происходит в одних коллективах легче, в других труднее. Постепенно диалекты все более теряют свою самостоятель­ность.

Большую работу были призваны проделать ученые в рам­ ках образованных в XVI—XVIII вв. национальных академий. В 1587 г. была основана знаменитая итальянская Академия делла Круска, в 1635 т.-—Французская академия, в 1783 г.— Академия Российская.

Борьба с латынью в Западной Европе и с церковнославян­ским языком в России и некоторых других славянских культурно-языковых ареалах осознавалась прежде всего как проблема равенства канонических и народных языков,,.латынь и церковнославянский постепенно утрачивают свои по­зиции и, наконец, окончательно вытесняются письменными языками, построенными на национально-языковой основе. Н67 сдавая свои позиции в общественно-языковой практике, они обогащают своими формами — в произношении, написа­нии, грамматике, особенно синтаксисе (что позволяет сделать более гибкой структуру речи средневековых народных язы­ков) — и своей лексикой национально-литературные языки, способствуя приданию им интеллектуального и рационально­го характера. Серьезные изменения в итоге_происходят и в Фонетике, ив морфологии, и в графике. Социальным суб­стратом этого процесса выступает образованная часть обще­ства — движущая сила формирующейся новой культуры.

Отсюда все более настоятельным становится требование построения национальных грамматик. С этим, в свою оче­редь, был сопряжен вопрос о правильности, рациональности и обычае в языке, вопрос об обогащении национальных (народ­ных) языков за счет языков наднациональных (канониче­ских). Вопрос о необходимости заимствований был ясен. Он выступал как осмысление естественного процесса восприятия и освоения в национальных языках выработанной и обще-утвердившейся в канонических языках научно-культурной терминологии. Не ясен был вопрос о возможностях и преде­лах заимствований из канонических языков (для Европы— из латинского, греческого, церковнославянского), вопрос о путях и формах освоения, ассимиляции заимствований. С этим был связан и вопрос о создании литературного языка, непосредст­венно сопряженный с новой поэтикой. Все эти вопросы были поставлены самой общественно-языковой практикой и ею же стихийно решались — часто ""-рячнрму. -Теор.йя1языка была

призвана ликвидировать этот 1ра,знобой. найти* рациональное, приемлемое с точки зрения наук» и национального самосозна­ния решение этих вопросов.

Сложность интеллектуальной жизни Европы того истори­ческого этапа, неравномерность культурно-исторического раз­вития отдельных наций, множественность философских по­строений нового типа и одновременно остаточное влияние миропонимания, эстетики и философии средневековья — -все это нередко сказывается в противоречивости и эклектично­сти построений в области теории языка и разноречивости практической деятельности в области языкового строитель­ства в разных странах. Это находит свое отражение и в не­одинаковом понимании проблемы узуса и социальной нормы языка, как устного, так и письменного, и в разнообразии пу­тей и средств построения литературного языка, и в оценке роли личного и коллективного в языковом творчестве, в част­ности в создании образцового, стандартного языка.

В Италии, например,— стране, первой вступившей в эпоху Возрождения, — в силу особых историческихусловий, прежде всего в силу политической и социально-экономической раз­дробленности, не было такого центра, который занял бы пре­обладающее положение и язык (диалект) которого получил бы распрастранение и признание, как официальный и нацио­нальный язык, подобно тому как это было, скажем, во Фран­ции, Испании, Англии. Поэтому общий итальянский язык воз­никает, развивается в форме языка литературного, и лишь много столетий позднее он осмысляется (с окончательным по­литическим объединением уже в новейшее время) как нацио­нальный язык.

Распространением единого литературного языка Италия обязана необычайным художественным, эстетическим и гу­манистическим достоинствам сочинений Данте (1265—1321).

В силу экономических и географических причин "первой капиталисти­ческой нацией была Италия. Конец феодального средневековья, начало современной капиталистической эры отмечены колоссальной фигурой. Это - итальянец Данте, последний поэт средневековья и вместе с тем пер­вый поэт нового времени"30. Данте Алигьери (1265-1321) одним из пер­вых заинтересовался вопросами языка. В трактате "О народной речи" (1304-1307), касаясь вопроса о происхождении языка, Данте указывает, что люди не могут понимать друг друга только с помощью жестов или тело­движений, что для передачи друг другу своих мыслей необходимо иметь разумный и чувствительный знак. Таким знаком и стал язык. Данте счи­тал, что язык имеет двустороннюю природу: чувственную, которая обнару­живается в его звучании, и рассудочную, которая проявляется в его способ­ности что-то обозначать и что-то означать. В самом общем виде говорил он и о коммуникативной функции языка: или общение всех людей с помощью первоначально единого языка, или возможность существования речевых средств общения в пределах профессиональных групп людей. Впервые в ис­тории культуры нового времени Данте ставит вопрос о народном и литературном языках и выступает в защиту нового национально­го литературного языка. Он подчеркивал, что народный язык благороднее латыни, так как этот язык "природный", а латынь - язык "искусственный" ("Божественную комедию" Данте написал не на латыни, а на итальянском языке).

3 языковые нормы: устная, письменная и печатная

12 Гумбольдт, Шпет, Потебня, Штейнталь

Лингвистическая концепция В. фон Гумбольдтабыла реакцией на антиисторическую и механистическую концепцию языка 17--18вв. Она имела источником идеи И. Гердера о природе и происхождении языка,о взаимосвязи языка, мышления и "духа народа", а также типологические классификацииязыков Фр. и А. В. Шлегелей. На формирование взглядов В. фон Гумбольдтаоказали также влияние идеи немецкой классической философии (И. Кант, И.В.ГЈте, Г.В.Ф. Гегель, Ф. Шиллер, Ф.В. Шеллинг, Ф.Г. Якоби). В. фон Гумбольдтвыступил вдохновителем одного из течений в немецкой философии 1-й половины19 в. -- философской антропологии.Основные теоретические и методологическиепринципы концепции В. фон Гумбольдта заключаются в следующем: а) синтез натуралистического и деятельностногоподходы (язык как организм духа и как деятельность духа);б) диалектическое соотнесение противоположных начал (в форме антиномий);в) системно-целостный взгляд на язык;г) приоритет динамического, процессуально-генетическогоподхода над структурно-статическим;д) трактовка языка как порождающего себя организма;е) приоритет вневременного (панхронического или ахронического) взгляда на язык над историческим анализом измененияязыка во времени;ж) приоритет изучения живой речи над описанием языкового организма;з) сочетание интереса к реальному разнообразию существующих языков и к языку как общему достоянию человечества;и) попытка представить в идеальном плане языки как ступени к совершенному образованию языка как такового;й) отказ от описания языка только изнутри его самого, вне связей с другими видами человеческой деятельности;к) сочетание философски отвлечЈнного взгляда на язык со скрупулЈзно-научным его изучением. В формировании новой лингвистической методологииогромную роль сыгравшие статьи "О мышлении и речи" (реакция на выступлениеГ. Фихте "О языковой способности и происхождении языка"; 1795), "Лацийи Эллада" (где уже представлены все мотивы более позднего творчества; 1806),"О сравнительном изучении языков применительно к различным эпохам их развития"(формулирование задач иного -- по сравнению с пониманием Ф. Боппа и Я. Гримма-- подхода к построению сравнительной грамматики; убеждение в изначальнойсложности и системности языка; призыв к изучению языка как явления и естественнонаучного,и интеллектуально-телеологического; 1820), "О влиянии различного характераязыков на литературу и духовное развитие" (критика понимания языка какноменклатуры готовых знаков для понятий; неоконченная работа), "О возникновенииграмматических форм и их влиянии на развитие идей" (доклад,в котором была выдвинута идея об обусловленности мышления языком; опубликованв 1820--1822) и особенно большое теоретическое введение к трЈхтомному труду"О языке кави на острове Ява" (1836--1840), имеющее самостоятельное название"О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитиечеловечества" (напечатано отдельно в 1907).

В. фон Гумбольдту принадлежит идея о построении"сравнительной антропологии", включающей в себя и теорию языка как орудияобозрения "самых высших и глубоких сфер и всего многообразия мира", "приближенияк разгадке тайны человека и характера народов".Ему присуще своЈ собственное пониманиеспособов и целей лингвистического компаративизма, призванного, по его мнению,искать глубинные истоки языка не в материальных условиях жизни, а в духовнойсфере. Языковая способность понимается им не только как уникальный дарчеловека, но и как его сущностная характеристика. Он утверждает изначальноеединство языка и мышления, языка и культуры. В. фон Гумбольдт убеждЈн втом, что язык не развивается постепенно по пути усложнения и совершенствования,а появляется сразу как целостная и сложная система, заложенная в человеке.Им высказывается идея существования языка как неосознаваемой формы и какинтеллектуальной активности, проявляющихся в актах "превращения мира вмысли". Он утверждает, что мышление зависит от языка, образующего промежуточныймир между внешней действительностью и мышлением. Разные языки квалифицируютсякак разные мировидения.В. фон Гумбольдт выдвигает трЈхчленнуюсхему индивид -- народ -- человечество, утверждая, что индивидуальная субъективностьв постижении мира через язык снимается в коллективной субъективности данногоязыкового сообщества, а национальная субъективность -- в субъективностивсего человеческого рода, объединяемого не на биологической, а на культурно-этическойи социальной основе. Им постулируется тождество языка и национального духа,духа народа. Он указывает на то, что "истинное определение языка можетбыть только генетическим". Генетический момент констатируется скорее поотношению к речи, чем к языку.Под языком понимается "каждый процесс говорения,но в истинном и существенном смысле... как бы совокупности всех говорений".Настойчиво подчЈркивается творческая, "энергейтическая" (т.е. деятельностная)природы языка. Язык трактуется как деятельность, главная по отношению ковсем другим видам деятельности человека, как деятельность человеческого духа (energeia), в которой осуществляется сплавление понятия со звуком,превращение звука в живое выражение мысли, а не как мЈртвого продукта этойдеятельности (ergon).Языку приписываются две функции: а) расчленениебесформенной субстанции звука и мысли и формирование артикулированногозвука и языкового понятия; б) соединение их в единое целое до полного взаимопроникновения.Под формой языка понимается постоянноеи единообразное начало в созидательной деятельности духа, взятое в совокупностисвоих системных связей и представляющее собой индивидуальный продукт данного народа. В языке различаются материя и форма,внешняя (звуковая и грамматическая) и внутренняя (содержательная) форма.Особое значение для последующих периодов развития языкознания имела трактовкавнутренней формы языка, определяющей способ соединения звуков и мыслей,как собственно языка. Утверждалось, что у каждого языка наличествует своявнутренняя форма.Предназначение языка видится в "превращениимира в мысли", в выражении мыслей и чувств, в обеспечении процесса взаимопонимания,в развитии внутренних сил человека. В каждом отдельном языке видится инструментдля специфической интерпретации мира в соответствии с заложенным в этомязыке миропониманием, орудие формирования для говорящего на нЈм народакартины мира. Языку приписывается функция регулирующего воздействия на поведение человека.оследователи В. фон Гумбольдта (Х. Штайнталь,А.А. Потебня, П.А. Флоренский, А.Ф. Лосев) констатируют следующие антиномии,иллюстрирующие диалектическую связь двух взаимоисключающих и взаимообусловливающих начал: деятельность -- предметность (energeia -- ergon,жизненность -- вещность), индивидуум -- народ (индивидуальное -- коллективное),свобода -- необходимость, речь -- понимание, речь -- язык, язык -- мышление,устойчивое -- подвижное, закономерное -- стихийное, импрессионистическое(временное, индивидуальное) -- монументальное, континуальное -- дискретное,объективное -- субъективное.Х. Штайнталем были впоследствии систематизированыразрозненные высказывания В. фон Гумбольдта о наличии лежащей между логикой и грамматикой "идеальной грамматики", категории которой собственно языкуне принадлежат, но находят более полное или неполное выражение в категориях"реальной грамматики", имеющей как общий, так и частный разделы.В. фон Гумбольдт закладывает основания для содержательной типологии языков, опирающейся на понятие внутренней формы (взятое у Дж. Харриса). Он признаЈт своеобразие каждого языка как в плане формы, так и в плане содержания. В плане содержания самого языка выделяются не только идиоматический (идиоэтнический), но и универсальный компонент. В общем он следует идеям Дж. Харриса, но предлагает иной способ разграничения идиоэтнического и универсального. "Общее родство" (т.е. типологическая близость) понимается как "тождество целей и средств". Универсальное трактуется как основа способности к многоязычию, возможности адекватного перевода с языка на язык. Все типы языка признаются равноправными по своим возможностям,никакой из языковых типов не может считаться исходным.Вслед за братьями Шлегелями, различаются языки изолирующие, агглютинирующие и флективные. В классе агглютинирующих языков выделяется подкласс языков со специфическим синтаксисом предложения-- инкорпорирующих. Возможность "чистых" языковых типов отрицается.Идеи В. фон Гумбольдта в большей или меньшеймере будоражили многих учЈных 19 и 20 вв. Гумбольдтианство предполагает антропологическийподход к языку, его изучение в тесной связи с сознанием и мышлением человека,его культурой и духовной жизнью. Но во второй половине 19 в. отсекаетсяпрежде всего универсальный компонент, наличие которого признавалось логическойграмматикой и отвергалось грамматикой психологической. В соответствии с духом этого времени не нашли своего продолжения попытки В. фон Гумбольдта синтезировать логический и психологический подходы к языку, гумбольдтианцы целиком перешли на позиции психологизма. Довольно произвольную трактовку гумбольдтовского учения о внутренней форме языка давал Х. Штайнталь, а под его влиянием и А.А. Потебня. У них понятие внутренней формы языка было заменено иным по своему содержанию понятием внутренней формы слова.

Крупнейшим представителем гумбольдтовской традиции в Гер­мании второй половины XIX в. был Хуго (Гуго) Штейнталь (1823— 1899). Это был теоретик языка в чистом виде, занимавшийся обобще­нием фактов, собранных другими учеными. Он выдвинулся в 1855 г. публикацией книги «Грамматика, логика и психология, их принципы и взаимоотношения», позже появился другой его теоретический труд «Вве­дение в психологию и языкознание». X. Штейнталь также занимался проблемой происхождения языка, развив звукоподражательную гипо­тезу. Он также известен как типолог. В изданной в 1860 г. книге «Ха­рактеристика важнейших типов строя языка» он развил стадиальную концепцию В. фон Гумбольдта; расширив количество учтенных языков и языковых типов, он предложил более сложную классификацию, со­хранявшую однако традиционную идею о корреляции между степенью морфологической сложности языка и уровнем развития мышления со­ответствующего народа. В течение многих лет X. Штейнталь был про­фессором Берлинского университета.

В книге «Грамматика, логика и психология, их принципы и взаи­моотношения» X. Штейнталь рассматривал общие вопросы языкозна­ния. «Язык вообще» он определял как «выражение осознанных внут­ренних, психических и духовных движений, состояний и отношений посредством артикулированных звуков».

Уже в этом определении мы видим психологический подход, почти не встречающийся у В. фон Гум­больдта.X. Штейнталь рассматривал вопрос о том, «является ли языкозна­ние познающей или оценивающей наукой». Как уже говорилось, все лингвистические традиции, включая европейскую, складывались в свя­зи с понятием нормы, то есть были тесно связаны с оценкой; еще во времена «Грамматики Пор-Рояля» оценивающий подход не был строго отграничен от «познающего». Однако в XIX в. уже получило значи­тельное развитие чисто теоретическое языкознание, не связанное с прак­тикой и не допускающее никакой оценочности; прежде всего такой подход, безусловно, проявлялся в историческом и сравнительно-историче­ском исследовании. Поэтому в целом X. Штейнталь считает, что язы­кознание является познающей наукой: для него не существует таких проблем, как истинность или ложность высказывания, его красота или безобразие, нравственность или безнравственность его содержания и т. д. Даже проблема языковой правильности связана с языкознанием лишь косвенно. Однако, по мнению X. Штейнталя, имеется одно исключение: «Язы­кознание принимает эстетический, оценивающий характер в дисципли­не, которая является его очень существенной и неотъемлемой частью, а именно в систематизации или классификации языков. При этом оно не удовлетворяется объединением языков по найденным у них общим признакам в классы и семьи, но образует из этих классов шкалу, систе­му рангов. Следовательно, оно оценивает здесь значимость языков, дос­тоинство их как продукт ума и в то же время как орудие умственного развития». Здесь X. Штейнталь прямо продолжал подход В. фон Гум­больдта. Однако ни одна из модификаций такого подхода не могла быть доказана. Любые стадиальные концепции были связаны с большим количеством натяжек, которые при усложнении концепции и попыт­ках ее детализации, предпринятых X. Штейнталем, стали еще заметнее. Постепенно и типология стала рассматриваться исключительно как «познающая» дисциплина, не разграничивающая языки на более или менее развитые.

X. Штейнталь не принимал прямого уподобления языка организму и других упрощенно биологических ассоциаций. Для него язык был «инди­видуальным духовным продуктом». В то же время, следуя В. фон Гум­больдту, он писал: «Основа этого единства и индивидуальности язы­ков заложена в своеобразии народного духа». Понятие «духа народа» у X. Штейнталя еще оставалось, однако во многом оказывалось переос­мысленным: вместо «человеческой духовной силы» и развивающейся абсолютной идеи у X. Штейнталя речь идет о коллективной психоло­гии. Языкознание им понималось как «психология народов». Он так­же писал: «Языкознание служит наилучшим введением к психологии народов... Язык есть по своей сути продукт сообщества, народа. Когда мы называем язык инстинктивным самосознанием, инстинктивным мировоззрением и логикой, это означает, что язык является самосознание.

Потебня (1835—1891). Он совмещал в себе философа, литературоведа, фолькло­риста и языковеда, среди его лингвистических работ есть исследования по сравнительно-историческому языкознанию, истории славянских язы­ков, русской грамматике, а также по лингвистической теории. Свои общелингвистические взгляды он прежде всего выразил в ранней (1862) книге «Мысль и язык» и в многотомном исследовании «Из записок по русской грамматике», над которым автор работал долгое время. Сочи­нения А. А. Потебни неоднократно переиздавались и в XX в.

А. А. Потебня, особенно в книге «Мысль и язык», находился под значительным влиянием В. фон Гумбольдта, которого считал «гениаль­ным провозвестником новой теории языка», правда, «не вполне освобо­дившимся от оков старой». Вслед за В. фон Гумбольдтом он подчерки­вал деятельностный характер языка: «Язык есть средство не выражать уже готовую мысль, а создавать ее... он не отражение сложившегося миросозерцания, а слагающая его деятельность». В то же время в отли­чие от X. Штейнталя и И. П. Минаева он отказывался от стадиальных концепций. А. А. Потебня прямо отвергал концепцию периодов в исто­рии языка как в гумбольдтовском, так и в шлейхеровском варианте и не строил стадиальные схемы.

Переосмысление гумбольдтовских идей в книге «Мысль и язык» хорошо видно на примере понятия внутренней формы. Общее гумбольд-товское понятие внутренней формы языка суживается до более частного, но и более определенного понятия внутренней формы слова. А. А. По-тебня пишет: «Слово, собственно, выражает не всю мысль, принимаемую за его содержание, а только один ее признак. Образ стола может иметь много признаков, но слово стол значит только простланное». Внутрен­няя форма слова — то же, что его «ближайшее этимологическое значе­ние», она может выводиться из его морфологической структуры, но мо­жет, как в случае стол — стлать, не быть связана с его (используя терминологию, которой еще нет у А. А. Потебни) морфемным членением в современном языке, однако у носителей языка ассоциативные связи еще как-то сохраняются. По мнению А. А. Потебни, «внутренняя фор­ма слова... показывает, как представляется человеку его собственная мысль. Этим только можно объяснить, почему в одном и том же языке может быть много слов для обозначения одного и того же предмета и, наоборот, одно слово, совершенно согласно с требованиями языка, может обозначать предметы разнородные». Здесь А. А. Потебня разграничивает то, что позднее получило название разграничения значения слова (дено­тата) и его смысла. Понятие внутренней формы в смысле А. А. Потебни получило широкое распространение в отечественной традиции.В книге «Из записок по русской грамматике» А. А. Потебня также во многом исходит из гумбольдтовской традиции: «Одного изолированного слова в действительности и не бывает. В ней есть только речь. Значение слова возможно только в речи. Вырванное из связи слово мертво, не функ­ционирует, не обнаруживает ни своих лексических, ни тем более формаль­ных свойств, потому что их не имеет»; данное высказывание сопровождает­ся ссылками на В. фон Гумбольдта и X. Штейнталя. В целом соглашался А. А. Потебня и с идеями о связи языка с «духом народа»: «Языки различ­ны между собой не одной звуковой формой, но всем строем мысли, выразив­шимся в них, и всем своим влиянием на последующее развитие народов». В то же время если В. фон Гумбольдт подчеркивал неотделимость по­нятия от языка, то А. А. Потебня подходил к этому вопросу несколько иначе: «Слово не одним присутствием звуковой формы, но всем своим содержанием отлично от понятия и не может быть его эквивалентом или выражением уже потому, что в ходе развития мысли предшествует поня­тию». А. А. Потебня активно боролся с логическим подходом к языку: «Подчинение грамматики логике сказывается всегда в смешении и отожде­ствлении таких явлений языка, которые окажутся различными, если при­ступить к наблюдению с одной предвзятой мыслью о том, что априорность в наблюдательных науках, каково языкознание, весьма опасна». «Языкозна­ние, в частности грамматика, ничуть не ближе к логике, чем какая-либо из прочих наук». Одно из отличий языкознания от логики он видел в том, что первое — историческая наука, а логика лишь «оценивает результаты совер­шившегося процесса».

В этой же книге вводится важное разграничение «ближайшего» и «даль­нейшего» значения слова. Само по себе значение слова неисчерпаемо, но эта неисчерпаемость относится к дальнейшему значению, связанному как с на­учной, энциклопедической информацией, так и с индивидуальными ассоциа­циями, разными у разных носителей языка. Ведению языкознания подле­жит лишь ближайшее значение, которое «народно», то есть совпадает у разных носителей одного и того же языка; «только одно ближайшее значение со­ставляет действительное содержание мысли во время произнесения слова».

Все ближайшее значение слова формально в том смысле, что оно стан­дартно для всех. В то же время оно делится (не во всех языках) на веще­ственное (лексическое) и грамматическое, соответственно менее и более фор­мальное. А. А. Потебня выделяет носители формального, грамматического значения: служебные слова и формальные части слов (аффиксы). В связи с этим дается определение грамматической формы; это «есть элемент значе­ния слова», однородный с его вещественным значением. При этом для ис­ходящего из последовательно психологической точки зрения ученого важ­но, что «слово формальных языков представляется сознанию одним целым», следовательно, «вещественное и формальное значение слова составляют... один акт мысли» (под формальными языками понимаются языки типа рус­ского, имеющие словоизменение). Идущее от А. А. Потебни учение о грам­матической форме занимало и продолжает занимать важное место в отече­ственной грамматической традиции. А. А. Потебня также занимался изучением исторического развития грамматических форм, стремился выявить его общие закономерности. Подробно рассмотрена в книге проблема слова и корня. А. А. Потебня считал, что «только слово имеет в языке объективное бытие», корень же вы­членяется из слова лингвистом в результате «выделения из слова всех осталь­ных знаменательных сочетаний» и «устранения звуковых случайностей»; здесь его точка зрения несколько отличалась от точки зрения В. фон Гум­больдта, признававшего в определенных пределах «объективное бытие» кор­ня. «Корень как отвлечение» необходимо отграничивать от «корня как на­стоящего слова» в тех случаях, когда границы слова и корня совпадают. Много занимался А. А. Потебня проблемами исторического развития слов, их превращения в корни.

Значение работ Потебни для современного языкознания заключается в том, что он выдвинул ряд новых принципов понимания и исследования синтаксических явлений: принцип исторической изменчивости синтаксических категорий и – соответственно – принцип историзма в осмыслении современной синтаксической системы; принцип структурной взаимосвязанности всех основных грамматических категорий – слова, части речи, члена предложения и предложения. Решение основных вопросов языкознания, в том числе и проблемы определения языка в связи с теорией познания, анализ всех лингвистических проблем с точки зрения гносеологии – основная особенность лингвистической концепции Потебни. Его концепция языка, прежде всего, должна быть определена как философско-гносеологическая. Несомненная заслуга Потебни перед языкознанием в том, что он стремился к решению общих проблем.

ШПЕТ Но тем не менее основные его устремления связаны именно с идеей соединения герменевтики и феноменологии. Это возможно потому, что слово имеет сложную структуру (какую именно, рассмотрим несколько позже, сейчас же достаточно только констатации этого факта). Смысл слова (высказывания, текста) объективен и может быть познан непсихологическими методами. Искусство постижения смысла текста (герменевтика) должно неизбежно включить в себя семиотические методы (ввиду знаково-символической природы языка), логические и феноменологические приемы. Они направлены на постижение (изучение, исследование, но не <схватывание>, не <вчувствование>) объективного, внутреннего смысла текста. Все остальные моменты смысловой структуры текста, навеянные психологическими особенностями автора, историческими и социальными условиями, являются внешними факторами, они своеобразно влияют на смысл текста, безусловно должны учитываться и включаться в исследования текстов под общим названием <условия понимания>, постижение которых обеспечивается историческим методом. Невозможно оставить без внимания терминологическую основу шпетовских методологических исследований. В первую очередь это касается понятий "социальное" и "историческое", которые взаимодействуют друг с другом и составляют, по мысли Шпета, смысловое ядро исторического исследования. "Социально-историческая реальность", полагал он, это реальность "общная", возникающая через общение. Шпет фиксирует свое понимание исторической природы общения: "все на свете есть общение, ибо даже изолирование есть общение, следовательно, в основе всего может лежать – два, всякий третий составляет с первыми двумя новое два, и т.д. до бесконечности..." (с. 729). Своеобразное понимание социально-исторической реальности как реальности общения наглядно демонстрирует, что Шпет вплотную подошел к проблематике коммуникативных процессов, осмысление которых становится одним из ведущих направлений в развитии современной эпистемологии5. Другое, не менее значимое для нас, "открытие" Шпета, сделанное им в контексте поиска культурно-исторических объективации, выраженных в знаково-символических формах – семиотика. Шпет полагал, что "...историческое познание никогда не является познанием чувственным или рассудочным..., а всегда есть познание, предполагающее уразумение и интерпретацию, как средство уразумения. Такого рода познание можно условно назвать семиотическим познанием. Оно требует собственной гносеологии" (с. 287). Иначе говоря, Шпет смещает центр внимания с проблемы исторического изыскания на историческое изложение, вскрывая проблему соотношения понимания и объяснения в истории и последующей передачи своего опыта историчности другому. Он сосредоточивает свое внимание прежде всего на знаках, выраженных в словесных формах, так как считает, что историческое исследование – это исследование "слов-знаков", которые имеют универсальный характер. Такое понимание Шпетом универсальности словесного знака предвосхищает более поздние исследования по семиотике и не теряет своей актуальности для современных работ, особенно в области нарратологии.

16 Емельслев Бюлер

СЕМИОЗИС. Термин указывает на процесс «создания значений». У.Эко воспринял данный термин от Пирса для указания на тот процесс, посредством которого культура производит знаки и/или приписывает знакам значение. Принципы структурализма были приняты большинствомчленов кружка (за исключением Х. Педерсена и Й.О.Х. Есперсена). сложилась глоссематика как крайнее, строго формализованное в духе требованийматематики, логики, семиотики и философии неопозитивизма воззрение на язык.В глоссематике как универсальной синхронической(или -- вернее -- панхронической либо даже ахронической ) теории языка, разработаннойЛ. Ельмслевом и Х.Й. Ульдаллем зложенной в работе Л. Ельмслева"Пролегомены к теории языка" (1943), акцентированытакие моменты, как признание независимости теории от опыта и экспериментальных данных; стремление строить теорию как логико-математическое исчисление,интерпретация которого на реальном объекте может следовать потом (но неявляется обязательным условием подтверждения истинности теории); предназначениетеории быть приложимой к языкам любой природы; восприятие идей Ф. де Соссюрао различении языка и речи, о системности языка, о двусторонней структурезнака, о понимании языка как формы, а не субстанции, о замкнутости языковойсистемы в себе и необходимости имманентного подхода, исключающего обращениек семантической и фонетической субстанции, к социологическим факторам. Соссюровская дихотомия "язык -- речь" заменяетсячетырЈхчленным противопоставлением "схема -- норма -- узус -- акт речи". В языке выделяются план выражения и план содержания, с дальнейшим различением в первом формы выражения и субстанции выражения и во втором -- соответственно-- формы содержания и субстанции содержания. Субстанция выражения (звуковаяматерия) и субстанция содержания (семантическая материя, идеи, понятия)выводятся за пределы языка. Провозглашаются существенность только формы и полное подчинение ей субстанции. Считается возможным отождествлять по форме (структуре) язык в любом его субстанциальном проявлении. Отношения между языковыми элементами квалифицируются как функции в логико-математическом смысле. Языковые элементы (функтивы)признаются не более как результаты пересечения пучков отношений (пучки функций), формулируется отказ видеть в них субстанциальные, положительныевеличины. Язык сводится к сети зависимостей (структуре). ПодчЈркивается положение о том, что язык есть лишь частный случай семиотических систем.Анализ осуществляется сверху, от текстаи доводится его до нечленимых далее элементов (фигур плана выражения, кенем,фонем и фигур плана содержания, элементарных единиц смысла, плерем). Обнаруживаемыепри этом отношения регистрируются посредством множества терминов толькодля текста (процесса), только для системы, а также для текста и системыв совокупности. Границы между разными уровнями языка снимаются.Глоссематиками разрабатывается метод коммутации), позволяющий устанавливатьна основе взаимоподставимости с соответствующим изменением в плане содержания(или, наоборот, в плане выражения) единицы-инварианты и отличать их отвариантов, находящихся в отношениях субституции (некоммутируемости). Коммутация понимается как такое парадигматическое отношение, при котором единицы планавыражения находятся в таком же соответствии, как и единицы плана содержанияэтих же знаков. Этот метод близок к оппозиционному анализу пражцев (принципминимальных пар). ПризнаЈтся возможным коммутационный тест на всех уровнях анализа. Проводится различение коммутируемости знаков и коммутируемости фигур (элементов плана выражения и, соответственно, элементов плана содержания).Отмечается, что синкретизм есть следствие некомммутируемости двух инвариантов в определЈнных позициях; понятие синкретизма отличается от используемого пражцами понятия нейтрализации за счЈт отказа от учЈта общих признаков у противопоставляемых элементов.

"...Лингвистическая теория, - пишет Л.Ельмслев, - предписывает ана­лиз текста, который ведет нас к выявлению языковой формы, скрытой за непосредственно доступной чувственному восприятию „субстанцией", и к установлению скрытой за текстом системы языка". В этом положении внимание сразу привлекается к цели анализа — выявлению языковой формы и ее соотношения с субстанцией. Различение формы и субстанции в объекте лингвистики является наиболее оригинальной чертой лингвисти­ческой концепции Ельмслева и связано с его пониманием языка как "особой семиотической (знаковой) системы Ельмслев исходит из того, что в языке любая фраза может быть выра­жена многообразно, иметь различные манифестации. Например, Я еду до­мой может быть выражено графически с помощью букв, передано по теле­графу с помощью азбуки Морзе, передано флажками, жестами (у глухо­немых) и наколами на бумаге (в азбуке для слепых

Все эти примеры относятся к дихотомии "форма - субстанция". Одна­ко глоссематики вводят и другую дихотомию: "содержание - выражение". Деление языка на четыре пласта, или слоя, исходя из дихотомий "форма — субстанция" и "выражение — содержание", также составляет характерную черту глоссематической теории. Опираясь на это членение, глоссематики различают в языке форму выражения и субстанцию выражения, форму со­держания и субстанцию содержания. Эти термины употребляются как чисто условные и отнюдь не соотносятся с распространенным пониманием "выра­жения" как материальных средств для передачи сообщений, а "содержа­ния" — для обозначения области значения. Глоссематики считают, что существует нерасчлененная сущность, кото­рая проявляется двояко: либо в виде массы человеческого опыта, предме­тов, мыслей, либо в виде перечисленной цепи звуков. Факты действитель­ности, так или иначе отраженные в языке, понятия, мир оформленных мыс­лей образуют субстанцию содержания, а субстанцией выражения является цепь звуков, систематизированных языком. Для иллюстрации отношений между пластами языка Ельмслев приводит такой пример. Мы имеем одну и ту же субстанцию выражения (цепь звуков), например Берлин. В разных языках "Каждый язык, — пишет Ельмслев, — проводит свои границы в аморф­ной „массе мысли", по-разному располагает их и выделяет различные фак­торы... Это похоже на одну и ту же горсть песка, которая принимает совер­шенно различные формы^ или на облако в небе, с каждой минутой меняю­щее свои очертания... Подобно тому как песок может принимать различные формы, а облако вновь и вновь менять свои очертания, принимает различ­ную форму или различную структуру в разных языках и исследуемый нами материал. <...> Материал каждый раз остается субстанцией для новой фор­мы и не может существовать иначе, как в виде субстанции для той или иной формы. Таким образом, в лингвистическом содержании, в его процессе мы устанавливаем специфичную форму, форму содер­жания, которая независима и произвольна в отношении к материа­лу и формирует его в субстанцию содержани я".

Аналогичные примеры можно привести с терминами цвета, родства и т.д. в разных языках, с членением грамматических категорий числа, време- ни, наклонения и т.п. Это несовпадение в разных языках материала (напри­мер, аморфного континуума - цветового спектра и понятия "дерево") при различном его оформлении Ельмслев иллюстрирует следующими схемами I II

Таким образом, Ельмслев выделяет в языке план содержания и план выражения, каждый из которых имеет свою субстанцию и свою форму; форма является постоянной и определяющей, субстанция — зависимой и пе­ременной. Ельмслев всегда подчеркивал зависимость своей теории от пред­шествующей лингвистической традиции. Изучение формы содержания Ельмслев называет плерематикой, а соответствующие единицы - плеремами ; изучение формы выражения он называет кенематикой, а соответствующие единицы - к е н е м а м и . Если отвлечься от терминологических новшеств Е, то можно сказать, что кенемы соответствуют фонемам в фонологии, а плеремы - значениям в семантике. , Е утверждает полную автономность формы от суб­станции. Лингвистика, отмечает он, может и должна исследовать языковую форму, а то, что лежит вне этой формы, представляет собой внеязыковой материал, так называемую субстанцию. Оторвав язык от объективной дей­ствительности, от внеязыковой субстанции, Ельмслев дематериализует язык, объявляет его состоящим только из пучков отношений Подобно тому как на основе принципа сводимости происходит дробле­ние плана выражения (текст — периоды — предложения — слова — слоги -фонемы), так и в плане содержания тоже можно получить неразложимые далее единицы, которые Ельмслев называет фигурами Фигуры, в понимании Ельмслева, выступают как некоторые элемента?» ные смыслы, комбинация которых придает значение знаку. Например, знак мальчик можно разложить на фигуры { человеческое существо) + {моло­дой} + { мужской пол}; изменение последней фигуры дает знак девочка. Ельмслев полагает, что введение понятия фигуры позволяет определить собственные, внутренние функции языка. и представляет собой попытку выделить минимальные единицы в семантике языка. Исключив из лингвистики субстанцию, Ельмслев единственным спосо­бом анализа лингвистических единиц считает изучение отношений между этими единицами. Для определения этих отношений он употребляет термин функция, под которой понимает зависимость, отвечающую условиям анализа. Члены функции Ельмслев называют функтивами, понимая под функтивом объект, имеющий функцию к другим объектам. В качестве функтивов могут выступать постоянные величины (константы) и перемен­ные величины: "Под постоянной мы понимаем функтив, присутст­вие которого является необходимым условием для присутствия функтива, к которому он имеет функцию' под переменной понимается функ­тив, присутствие которого не является необходимым условием для присут­ствия функтива, к которому он имеет функцию". На основе понятия о константе и переменной Ельмслев устанавливает три важнейших типа функ­ций, характеризующих отношения между различными планами языка: интердепенденцию, детерминацию и констелляцию.

Под интердепенденцией понимается функция между двумя константами, взаимные зависимости, при которых один член предполагает существование другого, и наоборот. Так, отношения интердепенденции су­ществуют между планом выражения и планом содержания, между гласны­ми и согласными, между существительными и глаголами, между формами падежа и числа существительных и т.д., так как ни одна из этих категорий не может существовать без другой. Детерминация •- функция между константой и переменной -предполагает такую одностороннюзависимость, при которой один член предполагает существование другого, но не наоборот. Примером детерми­нации в тексте являются некоторые случаи управления, когда, например, предлоги для возле, у предполагают употребление формы родительного падежа, над — формы творительного падежа, но не наоборот. Прилагатель­ному в качестве определения необходимо существительное, но существи­тельное возможно и без определения. Детерминация существует между придаточной и главной частями сложноподчиненного предложения и т.п.

Констелляцией свободные зависимости, в которых ни один из двух членов не предполагает существования другого. Примерами констелляции в русском языке могут служить отношения меж­ду наречием и глаголом (они могут употребляться независимо друг от друга), между категорией лица и рода глагола ( в настоящем времени вы­ражается лицо и не выражается род, а в прошедшем времени, наоборот, выражается род и не выражается лицо). К этим общим обозначениям трех видов зависимости Е добавляет специальные термины для определения зависимостей в процессе и системе отдельно: "селекция", "солидарность", "комбинация" и т.д. Сведя все богатство отношений в языке только к указанным трем типам, Е надеется осуществить свою идею дедуктивного анализа. Однако, не привлекая данных конкретных языков, он дает только общую схему ана­лиза. Чтобы показать, насколько далека от лингвистической реальности предложенная абстрактная схема языкового анализа, приве­дем небольшие отрывки из его работы: "...анализ заключается в регистра­ции некоторых зависимостей между элементами, которые... существуют благодаря этим зависимостям и только благодаря им. Тот факт, что мы можем считать эти элементы частями текста, а всю процедуру - делением, или анализом, основывается на том, что между этими элементами и целым (текстом) обнаруживаются зависимости определенного родавв которые, как мы говорим, эти элементы вступают. Задача анализа и состоит в том, чтобы установить эти зависимости. Деление, или анализ, мы можем формально определить как описание объекта через единообразные зависимости от других объектов и через единообразные зависимости последних друг от друга. Объект, подвер­гающийся делению, мы назовем классом, а другие объекты, которые устанавливаются частным делением как единообразно зависимые от клас­са и друг от друга, мы назовем сегментами класса"; "...в случае продолженного анализа мы будем говорить о дериватах Под дериватом класса мы будем понимать его сегменты и сегменты сег­ментов в пределах одной и той же дедукции... Степенью дериватов мы бу­дем называть число классов, через посредство которых прослеживается их зависимость от своего первичного общего класса". Этого небольшого от­рывка вполне достаточно, чтобы показать, насколько далека от лингвисти­ческой реальности предложенная Ельмслевом абстрактная схема языкового анализа.

В основу своих построений К. Бюлер положил аксиоматический метод К. Бюлер ограничился формулировкой аксиом,которых,поегомнению, четыре, не пытаясь как-то выводить из них те или иные поло­ жения языкознания. Из его четырех аксиом две: вторая и четвертая,в основном повторяют положения, существовавшие до К. Бюлера. Вто­рая аксиома вслед за Ф. де Соссюром говорит о знаковой природе языка. Четвертая аксиома в соответствии с общепринятыми со времен станов­ления европейской традиции представлениями выделяет две основные единицы языка, не совпадающие по свойствам: слово и предложение, — и соответственно два типа языковых структур. Первая аксиома предлагает «модель языка как органона» (орга­нон — философский термин со значением «собрание правил или прин­ципов научного исследования»). Сам термин и формулировка аксиомы, лак указывает сам К. Бюлер, восходят к Платону, говорившему, что «язык есть organum, служащий для того, чтобы один человек мог сооб-цить другому нечто о вещи». К. Бюлер понимает язык как нечто нахо-(ящееся в центре условного пространства, а с трех сторон от него нахо-(ятся: 1) предметы и ситуации; 2) отправитель; 3) получатель. В связи ; этим имеется три смысловых отношения. Это соответственно репре-ентация, экспрессия и апелляция. Сложный языковой знак обладает ремя семантическими функциями: «Это символ в силу своей соотне-енности с предметами и положением дел; это симптом (примета, ин-екс) в силу своей зависимости от отправителя, внутреннее состояние оторого он выражает, и сигнал в силу своего обращения к слушателю, ьим внешним поведением или внутренним состоянием он управляет». '. Бюлер подчеркивает, что репрезентация, экспрессия и апелляция тактические понятия. Разные знаки в разной степени нацелены на разные функции: в гучных текстах — преимущественно на репрезентацию, в командах преимущественно на апелляцию и т. д. Тем не менее обычно в каждом знаке можно выделить, хотя и не в равной степени, все три функции. Данное разграничение функций и типов знаков стало, пожалуй, наиболее известным пунктом концепции К. Бюлера; ранее лингвисты в основном обращали внимание лишь на ту функцию, которую он на­звал репрезентацией, и говорили в первую очередь о связях между язы­ком и внешним миром. Выделение двух других функций в качестве равноправных повлияло на изучение так называемых модальных эле­ментов языка (так или иначе связанных с функцией экспрессии, по К. Бюлеру), форм обращения к собеседнику и т. д.

Наконец, третья аксиома связана с кругом вопросов, касающихся выделения языка и речи. Концепцию Ф. де Соссюра, противопоставляв­шего язык и речь, К. Бюлер считал недостаточной, предлагая выделять не два понятия, а четыре: речевое действие, языковое произведение, ре­чевой акт и языковую структуру Четыре понятия противопоставлены по двум признакам: речевое действие и речевой акт соотнесены с субъектом, языковое произведение и языковая структура отвлечены от него (межличностны); другой параметр связан со степенью формализации: речевое действие и языковое произведение находятся на низшей ступени формализации, речевой акт и языковая структура — на высшей.

18 Ницше

А в 1869 году - т.е. именно за 50 лет до появления бахтинской статьи - этот новоиспеченный профессор (звали его, естественно, Фридрих Ницше) произнес в Базельском университете дебютную речь под названием "Гомер и классическая филология".

Ницше констатирует в этой речи, что современная ему классическая филология находится в глубоком кризисе. Филология "разношерстна", будучи рассмотрена как целое, считает Ницше; она "как волшебный эликсир сварена из самых чуждых друг другу соков, металлов и костей; кроме того она скрывает в себе художественный и на эстетической и этической почве императивный элемент, находящийся в опасном антагонизме с ее чисто научным направлением". Удерживают же это парадоксальное целое, по мнению Ницше, две основные доминанты филологического знания: филология как история (точнее, как квинтэссенция современного Ницше исторического сознания) и филология как педагогика. Именно под влиянием педагогической точки зрения, полагает Ницше, "должен был установиться подбор элементов, наиболее поучительных и образовательных, и, таким образом, из практического призвания развилась под давлением необходимости та наука, или по крайней мере то научное направление, которое мы называем филологией" [4]. Оба эти начала филологии дополняют друг друга - и оба ведут филологию в тупик, а вместе с ней ведут в тупик и все современное поколение, ибо именно филологи, утверждает Ницше, присвоили себе монопольное право на воспитание юношества. Воспитывают же они его - здесь "срабатывает" вторая главная ипостась филологии - не иначе как в духе порабощения современного человека историей (а точнее, так называемой "классической древностью").

Конечно, это не означает, что, по Ницше, филология обречена и, стало быть, молодой профессор филологии решительно отвергает свое поприще, едва вступив на него. Но единственное противоядие деградации современной филологии - а вместе с ней и всей современной культуры - Ницше видит в радикальной переориентации филологического знания и перемещении его центра из сферы истории и педагогики в сферу - как уже нетрудно догадаться - философии. В наброске плана книги под рабочим названием "Мы, филологи" Ницше формулирует, в частности, такое название заключительной главы этой книги: "Будущий филолог как скептик по отношению ко всей нашей культуре и тем самым истребитель сословия филологов" [5]. Скептицизм этот основан у Ницше, конечно же, не на истории, а как раз на свободе от истории, хотя, по убеждению Ницше, именно такой скептицизм и может гарантировать нам наиболее свободное (а потому и наиболее корректное и адекватное) отношение в том числе и к истории. Чтобы не дать истории овладеть собой, необходимо сознательно выйти за ее пределы - такова изначальная установка Ницше, реализованная им прежде всего именно в сфере "чисто" филологического знания.

Эта установка сказалась, конечно же, и на логике цитированного выступления Ницше в Базельском университете. Посвятив большую часть своей вступительной лекции собственной версии решения "гомеровского вопроса", Ницше затем "вдруг", без всякого видимого перехода (но абсолютно оправданно по внутренней логике развития мысли), формулирует свое общее филологическое credo, или, выражаясь его же словами, свою формулу филологического "вероисповедания". Такой формулой оказываются для Ницше слова Сенеки "Philosophia facta est, quae philologia fuit" (что в первом приближении можно было бы перевести как "Философия - вот то, чем филология стала"). "Этим я хочу сказать, - поясняет далее Ницше, - что всякая филологическая деятельность должна быть включена в философское мировоззрение, в котором все единичное и частноеиспаряется как ненужное и остется нетронутым лишь целое и общее" [6].

Итак, не филология для Ницше есть высшая форма философии, а напротив, философия оказывается единственным прибежищем и единственно спасительной формой дальнейшего развития филологического знания. Этот вывод можно принимать или не принимать как постулат собственно философии Ницше; однако для нас гораздо важнее указать, что этот вывод Ницше, на наш взгляд, весьма ярко характеризует тот действительно кризисный статус науки филологии, который сформировался в европейском обществе и европейском культурном сознании в рассматриваемый нами исторический период. Речь идет именно о статусе филологии в культуре 

20. Хайдеггер

Следует отметить, что сам термин "герменевтика" был привлечен Хайдеггером для обозначения некоторой практики, образцом которой могла быть классическая теологическая герменевтика, или наука об истолковании текстов Священного Писания. Как свидетельствовал сам Хайдеггер, для него было значимо сочетание в термине "герменевтический" смыслов "истолкование" и "весть" - последний смысл задавался этимологически, поскольку сам термин связан с именем бога-вестника Гермеса. Хайдеггер интерпретировал данный термин экзистенциалистски, как способ описания человеческого существования в терминах "истолкования вести", однако позднее Хайдеггер отказался от использования этого термина. Центральным звеном хайдеггеровских размышлений о коммуникации стал язык. При этом язык выступает для Хайдеггера не как средство общения, используемое субъектами в соответствии с их замыслами и намерениями; наоборот, язык становится некоторой всеобщей средой существования и в то же время некой сущностью, проявляющейся через речь, через говорение - "сказом". Говорящий не использует язык, но язык пользуется говорящим для сказывания. "Сказ требует оглашения в слове. Человек, однако, способен говорить лишь поскольку он, послушный сказу, прислушивается к нему, чтобы, вторя, суметь сказать слово". Таким образом, язык из общности, создаваемой понимающими друг друга людьми, превращается в тотальность, всеобщность, являющуюся условием взаимопонимания. Данная теоретическая конструкция представляет собой еще одну версию хайдеггеровской интерпретации истины как "несокрытости", существования как прихода в присутствие, для которого сказ становится свободным пространством "просвета, куда присутствующее может выйти для пребывания, откуда отсутствующее может уйти, храня свое пребывание в этом уходе" (3, с. 268). При этом язык естественным образом интерпретируется как "дом бытия", пространство, в котором бытие прежде всего приходит к существованию и где оно может быть обнаружено. Тотальный характер языка делает его значимым и для философской антропологии: "поскольку мы, люди, чтобы быть тем, что мы есть, встроены в язык и никогда не сможем из него выйти, чтобы можно было обозреть его и как-нибудь со стороны, то в поле нашего зрения существо нашего языка оказывается всякий раз лишь в той мере, в которой мы сами оказываемся в его поле, вверены ему". Таким образом, отношение Хайдеггера к языку характеризуется следующими моментами: рассмотрение языка как активного начала по отношению к носителям языка; рассмотрение языка как тотального, всеобъемлющего начала; рассмотрение языка как пространства, в котором осуществляется бытие и открывается истина. Эти моменты во многом объясняют и необычную дискурсивную практику самого Хайдеггера, с его склонностью к этимологизированию и словотворчеству: эти особенности его философской речи проистекают из стремления обнаружить в языке как указании на тотальную истину нечто, отражающее существо дела. Эти моменты хайдеггеровской философии языка определили и его решение о возрождении понятия герменевтического круга в новом, онтологическом смысле - Хайдеггер понимает герменевтический круг уже не как процедуру истолкования текста через его части, а частей - через целое (именно так этот круг понимался в классической герменевтике), но как отношение, лежащее в основе человеческого существования. Человеческое существование во всех его возможных модусах - мышления, речи, работы и так далее - представляет собой осуществление открывающейся в присутствии истины; однако не только существование человека является условием открытия истины, но и открытие истины является условием осуществления человека: "Разговор о языке должен быть вызван его существом. Как он способен к чему-то подобному, сам не отдавшись сначала слышанию, сразу достигающему до его существа? ... Носитель вести должен исходить уже из вести. Он, однако, должен заранее быть уже и близок к ней". Итак, Хайдеггер использует понятие "коммуникация" как определенную модель человеческого существования, феноменологическое рассмотрение которой способно прояснить многие вопросы онтологии. По его мысли, это существование не является только личным делом отдельного человека, но включено в некий тотальный процесс открытия истины в присутствии, своеобразной глобальной коммуникации между внимающим человеком и говорящим, вещающим бытием. Моделью такого активного тотального бытия является традиция, а язык может рассматриваться как наиболее протяженная и наименее подверженная индивидуальным усилиям традиция. Как будет показано ниже, основные тезисы Хайдеггера были сохранены в работах Гадамера, хотя и претерпели определенные изменения. При этом для удобства рассмотрения основных понятий и положений философской герменевтики представляется возможным выделить некоторые темы, которые в самой герменевтике как отдельные темы не существуют, однако могут быть сформулированы при сопоставлении герменевтических концепций с представлениями, сложившимися в теории коммуникации и общей семиотике на данный момент. Так, для герменевтики противопоставление языка и речи (или языка и текста) не является значимым, однако герменевтические концепции языка и текста будут проанализированы в двух первых параграфах реферата отдельно, поскольку это позволит выявить оригинальность этих концепций. И хотя недифференцированность герменевтических концепций языка и речи заставит нас говорить об одном всякий раз, когда мы будем говорить о другом, однако сделать такое различение все же представляется и возможным, и полезным. Наконец, в третьем параграфе данные, полученные в результате такого анализа, будут использованы для разбора центрального понятия герменевтики - собственно понятия "понимание"- и связанных с ним процедур. Наконец, в заключении результаты сравнения герменевтических и семиотических концепций будут рассмотрены с точки зрения того, какие из достижений герменевтики актуальны на нынешнем этапе развития лингвистики.

Большое внимание Хайдеггер уделяет проблеме герменевтического круга, которая по сравнению с концепцией Шлейермахера приобретает новые оттенки. Для Хайдеггера герменевтический круг есть механизм, с помощью которого осуществляется процесс “смыслового движения понимания и истолкования”.“Кто хочет понять текст, — пишет Г.-Г. Гадамер, комментируя хайдеггеровское понятие герменевтического круга, — тот всегда делает предположение. Он предполагает смысл целого, который кажется ему первым смыслом в тексте. Так получается потому, что текст читают уже со значительным ожиданием определенного смысла”.

Почему Хайдеггер уделяет этой проблеме столь большое внимание? По мнению Гадамера, данная проблематика, рассматриваемая через диалектику чтения и понимания текста, подводит к решающему вопросу о возможности понимания. “Хайдеггер дал полностью правильное феноменологическое описание, когда он в мнимом чтении ... открыл предструктуру понимания. Он представил пример, из которого следует задача”. Подлинным предметом герменевтического анализа Хайдеггер делает язык, потому что слово не только проясняет, но и затемняет. С другой стороны, язык (а не человек) является, по мнению Хайдеггера, субъектом речи, поэтому язык выступает как сущностное свойство человеческого бытия. А так как понимание возможно только в языке и при помощи языка, то язык определяет постановку всех герменевтических проблем. Вследствие того, что в языке отражается весь мир человеческого существования, герменевтика у Хайдеггера через язык “выходит” на бытие и метод “опрашивания” бытия становится необходимым моментом герменевтического инструментария.

Онтологизируя языковую проблематику герменевтики, Хайдеггер способствует превращению герменевтики в учение о бытии, закрепляя тем самым ее философский статус. Вместо гуссерлевской трансцендентальной феноменологии Хайдеггер предлагает “герменевтическую феноменологию”, в которой вопрос о смысле существования равносилен вопросу о смысле познанного. Понимание здесь выступает первоначальной формой человеческой жизни, а не только методической операцией.

24. Постструктурализм характеризуется негативным пафосом ко всяким позитивным знаниям, к любым попыткам рационального обоснования феноменов действительности, и в первую очередь культуры. В самом общем плане доктрина п. - это выражение философского релятивизма и скептицизма, "эпистемологического сомнениям, являющегося по своей сути теоретической реакцией на позитивистские представления о природе человеческого знания. Критика метафизического дискурса и критика языка Выявляя во всех формах духовной деятельности человека признаки "скрытой, но вездесущей" метафизики, п-ы выступают прежде всего как критики "метафизического дискурса". Если классическая философия в основном занималась проблемой познания, т. е. отношениями между мышлением и вещественным миром, то практически вся западная новейшая философия переживает своеобразный "поворот к языку", поставив в центр внимания проблему языка, и поэтому вопросы познания и смысла приобретают у них чисто яз. характер. В результате критика метафизики принимает форму критики ее дискурса или дискурсивных практик, как у Фуко. Для Фуко знание не может быть нейтральным или объективным, поскольку всегда является продуктом властных отношений. Вслед за Фуко п-ы видят в современном обществе прежде всего борьбу за "власть интерпретации" различных идеологических систем. При этом "господствующие идеологии", завладевая индустрией культуры, иными словами, средствами массовой информации, навязывают индивидам свой язык, по представлениям п-в, отождествляющих мышление с языком, навязывают сам образ мышления, отвечающий потребностям этих идеологий. Тем самым господствующие идеологии якобы существенно ограничивают способность индивидуумов осознавать свой жизненный опыт, свое материальное бытие. Современная индустрия культуры, утверждают п-ы, отказывая индивиду в адекватном средстве для организации его собственного жизненного опыта, тем самым лишает его необходимого языка для понимания (в терминах п-в -"интерпретации") как самого себя, так и окружающего мира. Язык рассматривается не просто как средство познания, но и как инструмент социальной коммуникации, манипулирование которым господствующей идеологией касается не только языка наук (так называемых научных дискурсов каждой дисциплины), но главным образом проявляется в "деградации языка" повседневности, служа признаком извращения человеческих отношений, симптомом "отношений господства и подавления". Причины, по которым общефилософские идеи п-а оказались столь привлекательными для современного литературоведения, обусловлены рядом факторов. Во-первых, все основные представители п-а (Ж. Деррида, Ж. Делез, Ф. Гваттари, М. Фуко, Ж. Лакан, Р. Барт, Ю. Кристева), что, кстати, очень характерно вообще для теоретической мысли конца XX в., активно используют художественную литературу для доказательства и демонстрации своих гипотез и выводов. В этом отношении пм, о чем уже говорилось выше, находится в общем русле той тенденции научного мышления современности, для которого изящная словесность стала испытательным полигоном для разного рода концепций философского, культурологического, социологического и даже научно-естественного характера. Во-вторых, сама специфика научного мышления, заостренного на языковых проблемах и апеллирующего не к языку логического и строго формализованного понятийного аппарата, а к языку интуитивно-метафорических, поэтически многозначных понятий, вызывала повышенный интерес к проблематике литературно-художественного свойства. И, наконец, в-третьих, при таком подходе литературоведение, со своей стороны, перестает быть только наукой о литературе и превращается в своеобразный способ современного философствования. В философско-методологическом плане теория п-а развивалась как критика структурализма, которая велась по четырем основным направлениям: проблемам структурности, знаковости, коммуникативности и целостности субъекта. Критика концепции целостного субъекта была осуществлена в значительной мере уже в рамках структурализма и в теории п-а получила лишь свое окончательное завершение. Теория п-а развивалась как критика структурализма, которая велась по четырем основным направлениям: проблемам структурности, знаковости, коммуникативности и целостности субъекта. Критика концепции целостного субъекта была осуществлена в значительной мере уже в рамках структурализма и в теории п-а получила лишь свое окончательное завершение. Рассматривая мир только через призму его осознания, т. е. исключительно как идеологический феномен культуры и, даже более узко, как феномен письменной культуры, п-ы готовы уподобить самосознание личности некой сумме текстов в той массе текстов различного характера, которая, по их мнению, и составляет мир культуры. Поскольку, как не устает повторять Деррида, "ничего не существует вне текста", то и любой индивид в таком случае неизбежно находится внутри текста(рамках определенного исторического сознания), что якобы и определяет границы интер Весь мир в конечном счете воспринимается Дерридой как бесконечный, безграничный текст. Панъязыковая и пантекстуальная позиция п-в, редуцирующих сознание человека до письменного текста, а заодно и рассматривающих как текст (или интертекст) литературу, культуру, общество и историю, обуславливала их постоянную критику суверенной субъективности личности и порождала многочисленные концепции о "смерти субъекта", через которого "говорит язык" (М. Фуко), "смерти автора" (Р. Барт), а в конечном счете и "смерти читателя" с его "текстом-сознанием", растворенном в всеобщем интертексте культурной традиции. Практические аспекты критики теории художественной коммуникации более детально были разработаны в концепциях деконструктивистов и постмодернистов, их критика коммуникативности в основном сводилась к выявлению трудности или просто невозможности адекватно понять и интерпретировать текст. Предметом их анализов становились в первую очередь произведения тех поэтов и писателей которых смысловая неясность, двусмысленность, многозначность интерпретации выступали на передний план. С этим связано и ключевое для деконструктивизма понятие смысловой "неразрешимости" как одного из принципов организации текста, введенное Дерридой.П. - совокупное обозначение ряда подходов в социо-гуманитарном познании 70-80-х 20 в., связанных с пересмотром структуралистской парадигмы и получивших развитие сначала во Франции, а затем в США.П. обычно связывают с именами Деррида, Делеза и Гваттари, Бодрийяра, Кристевой, Лиотара, К. Касториадиса, "позднего" Барта, Фуко, а также ряда др. исследователей. П. унаследовал от структурализма определенную общность проблемного поля и отсутствие собственной цельной программы. Иногда П. характеризуют как попытку осуществить то, что не удалось сделать на первом этапе, и, следовательно, как закономерное развитие структурализма, выявление его апорий и парадоксов. Обнаруживается взаимная дополняемость структурализма и П., так или иначе опирающихся на концепцию знака как единства означающего и означаемого и особый интерес к проблемам языка. Налицо двойная проблематичность П.: 1) эпистемологическая проблема: является П. простой трансформацией ("траекторией перемещения, а не отказа", согласно Барту), мутацией или радикальным переворотом? 2) "географическая" проблема определения границ: если хронологический рубеж датируется 1968, то теоретически П. пересекается с семиотической теорией, постмодернизмом, леворадикальными течениями, различными литературными практиками (например, с американским де-конструктивизмом, для которого деконструкция не более, чем методика анализа текстов). Впрочем, постструктуралисты сами настаивают на относительности всяких границ (между означаемым и означающим, философией и литературой, литературой и критикой), что, в частности, характеризует их аксиологические ориентации. Учитывая все разнообразие п-х практик и их терминологическую необычность, затрудняющие интерпретацию (в общепринятом понимании этого слова), тем не менее можно эксплицировать ряд основных задач, выдвигаемых П.: 1) критика западноевропейской метафизики с ее логоцентризмом, проблема кризиса репрезентации; 2) демистификация, изобличение, фиксация возникающих на всех уровнях очагов власти стратегий принуждения, сокрытых под оболочкой бессознательного; 3) поиск зон свободы - маргинальных, находящихся за пределами структуры, но оказывающихся в результате в качестве предельной, далее нерасчленяемой реальности, не контролируемой силами власти (желание, история, "хаос-мос", аффекты, тело, жест и т.д.). "вне текста" для П. нет ничего, реальность для него - это по преимуществу языковая реальность (текстуализованный мир). П-ы, анализируя европейскую метафизическую традицию, усматривают главную ее особенность в логоцентризме (Д.. Понятие Истины (в П. - "Трансцендентальное Означаемое") - это порождение логоцентри-ческого сознания, стремящегося во всем найти порядок и смысл, отыскать первопричину, а точнее - навязать их всему, на что направлена мысль человека, но при этом не способного постичь и выразить алогичную сущность мира, налагающего в силу своей косности запрет на любые свободные интерпретации. Порочная практика, по оценке П., насильственного овладения текстом (направленная на поиск Истины) восходит к гуманистам, для которых понять текст значило "присвоить" его себе, подчинив смысловым стереотипам, господствовавшим в их сознании. Навязывание тексту его формы осуществляется "говорящим Субъектом", картезианским "cogito", предающемся иллюзии о независимости, автономности своего сознания. Это и есть тот "классический центр", который, пользуясь привилегией управления, структурирования, сам в то же время остается вне структурного поля. Разрушение этого центра во многом обусловлено деконструкцией соссюрианского знака. П-ы подрывают представление о референции, о бытии как присутствии.Претензии на репрезентацию, на соотнесение текстов культуры с реальностью несостоятельны, означаемое не существует, оно - всего лишь иллюзия. По Бодийяру, современность характеризуется скрадыванием различия между реальностью и ее представлением, остаются одни лишь "симулякры", не обладающие никакими референтами, имеющие отношение только к собственной воображаемой реальности. Означающее теряет свою непосредственную связь с означаемым вследствие "отсрочки", откладывания в будущее представления об означаемом явлении. Знак обозначает скорее "отсутствие" предмета, а, в конечном счете, и принципиальное отличие от самого себя.П. утверждает необходимость игрового отношения к смыслу вообще, выдвигает принцип "диссеминации" (Д.),-рассеивания, дисперсии любого смысла среди множества дифференцированных его оттенков, идея "различия" должна уступить место идее "различения", что означает конец власти одних смыслов над другими. Отсутствие предельного значения открывает неограниченное пространство для движения означающих, что фиксируется в понятии "генотекст" Кристевой. Взгляд на мир только через призму означающих снимает проблемы объективности, метода, истины, обесценивает научное знание. Но это происходит еще и потому, что "науке предопределено насилие", она связана с признанием порядка, который определяется властными отношениями (М. Серр).П-ы пытаются обнаружить за всеми культурными феноменами дискурс власти, всепроникающая способность которой позволяет ей "пересекать", "координировать", "прерывать" любые социальные структуры и установления, что дает возможность Делезу говорить о "древоподобности" власти. Язык, символизирующий собой любые формы принудительной власти, функционирует как такого рода древоподобная структура. эту властную машину языка и противостоять принудительной силе тотальной бинаризации свей культуры? Такую вожделенную зону свободы, где законы силы, господства и подчинения не действуют, представляет собой Текст - авансцена борьбы множества сил, равноправных дискурсов, являющихся одновременно объектами борьбы за власть, но также и сильными властными позициями. По существу, это "интертекст", предполагающий соответствующую "революционную" процедуру чтения (Ф. Сол-лерс) и элиминирующий традиционную фигуру Автора (Барт, Фуко).Главное предназначение текста - увернуться от власти. Поиск "глубинного, подрывного значения", "истинного уровня языка" (Д.), не подвластных общепринятым кодам и структурам, обнаруживает значимость элементов внесистемных, маргинальных, асоциальных. Возможно, именно они являются онтологической основой предельной, нередуцированной реальности ("уровень бытия желания").Прорисовывается "изнанка" структуры, размываются границы внутреннего и внешнего в искривленном пространстве современнойкультуры. Своеобразие П. состоит в том, что он легитимировал пересмотр многих класс ф понят.

26. ЛОСЕВ центральное место "Философия имени" и "Диалектика мифа". Философский поиск Л. был изначально ориентирован на создание оригинальной системы диалектико-феноменологической философии, имеющей в своей основе новые концепции имени, символа и мифа, генетически связанные с имеславием и доктриной православного энергетизма, понимаемой в духе исихазма. Именно в символически интерпретированном энергетизме Л. видел единственно возможный путь разрешения предельно значимой для религиозного философствования антиномии дуализма и монизма. Для решения поставленных задач Л. разрабатывает собственный метод (которому он останется верен на протяжении всего своего творчества) - метод логико-смыслового конструирования философского предмета на основе синтеза феноменологии и диалектики. Результатом применения данного метода является "платоновско-гуссерлианский эйдос" - совершенное единство умственного и чувственного содержания, что есть не что иное, как символ: необходимым продолжением эйдологии оказывается симвология ("символ... есть эйдос, воспроизводимый на ином"). Лосевская трактовка символа открывает широкие пути для конкретных приложений: феноменологическая компонента метода дает возможность зафиксировать живое своеобразие каждого конкретного рода символов; диалектическая компонента обеспечивает эффективный и единообразный их анализ в рамках целостной философской системы. В итоге обнаруживается грандиозный замысел Л. - создание качественного нового типа философии как всеохватного символистского синтеза, в котором вместо традиционного членения (онтология, гносеология и т.д.) философия организуется по видам символов и сферам их применения. В духе имеславия такая система строится Л. на основании тщательного анализа природы "имени" или "слова". Понятое онтологически имя является особым местом встречи смысла человеческой мысли и имманентного смысла предметного бытия, что в законченном выражении делает имя "идеей", улавливающей и очерчивающей "эйдос", существо исследуемого предмета (символа, энергии). Наибольшую глубину и полноту имя обретает, охватывая сокровенный слой бытия и раскрываясь как миф, который есть не вымысел, но последняя полнота реальности, "непосредственно ощущаемая действительность", уже не эйдос, а "само бытие" в его самораскрытии. При этом миф всегда личностей, тогда как символ может быть только лишь статуарен: "тождество символа и мифа... есть личность", точнее, "миф не есть сам личность, но лик ее", т.е. "личность есть миф не потому, что она - личность, но потому, что она осмыслена и оформлена с точки зрения мифического сознания". Результатом является оригинальная трактовка Л. истории. Исторический процесс имеет три слоя, высший из которых - самосознание истории, выражаемое в речи, слове; тем самым история становится ликом личности, т.е. мифом. В итоге "миф не есть историческое событие как таковое, но... всегда есть слово... миф есть в словах данная личностная история". Данная концепция дополняется Л. оригинальной интерпретацией понятия "чудо", что приводит к итоговой формуле лосевской философии: "... миф есть в словах данная чудесная личностная история".

Лосев как религиозный философ раскрывается наиболее полно в своей философии имени («Философия имени» напи­сана в 1923 г.), в которой он опирается на учение о сущности Божества и энергиях, носителях Его сущности (доктрина христианского энергетизма, сформулированная в XIV в. св. Григорием Паламой). Сущность Божества, как и положено в духе апофатизма, непознаваема, но сообщима через свои энергии. Эта доктрина нашла свое выражение в православном религиозно-философском движении имяславия, идеи кото­рого глубоко понимали и развивали в 10-х — начале 20-х годов о. П. Флоренский, о. С. Булгаков, В. Ф. Эрн, профессор-бо­гослов Д. М. Муретов, религиозный деятель и публицист М. А. Новоселов, известные математики Д. Ф. Егоров, Н. М. Соловьев и мн. др. А. Ф. Лосеву принадлежит серия докладов о почитании Имени Божьего в плане историческом (богослов­ские споры IV в, и современное состояние вопроса) и философско-аналитическом. Он пишет также статью «Ономатодоксия» (греческое название имяславия), предназначавшуюся для печати в Германии.

Любое имя, а не только Имя Божие тоже понимается Ло­севым не формально, как набор звуков, но онтологически, т.е. бытийственно. Однако открыто признаться в своих ареопа-гитских, паламитских и имяславских истоках ученый не мог, ссылаясь только на некие старые системы, давно забытые. Можно с полной уверенностью сказать, что идеи «философии имени» и сейчас современны, имея много общего с его позд­ними лингвистическими работами 50—80-х годов. В «Филосо­фии имени» А. Ф. Лосев философско-диалектически обосно­вал слово и имя как орудие живого социального общения, да­лекое от чисто психологических и физиологических процессов. В «Истории русской философии» Н. О. Лосский особенно оценил идеи Лосева в «Философии имени». Лосский писал:

«Если бы нашлись лингвисты, способные понять его философию языка... они могли бы натолкнуться на совершенно новые проблемы и дать новые плодотворные объяснения многих яв­лений жизни языка».

Слово у А. Ф. Лосева всегда выражает сущность вещи, не­отделимую от этой последней. Назвать вещь, дать ей имя, вы­делить ее из потока смутных явлений, преодолеть хаотичес­кую текучесть жизни — значит сделать мир осмысленным. Поэтому весь мир, вселенная есть не что иное, как имена и слова разных степеней напряженности. Поэтому «имя есть жизнь». Без слова и имени человек «антисоциален, необщи­телен, не соборен, не индивидуален», «Именем и словами со­здан и держится мир. Именем и словами живут народы, сдви­гаются с места миллионы людей, подвигаются к жертве и к победе глухие народные массы. Имя победило мир».

Лосев — творец философии мифа, тесным образом свя­занной с его учением об имени. Ведь «миф» по-гречески есть «слово максимально обобщающее». Автор понимает миф не как выдумку и фантазию, не как перенос метафорической поэзии, аллегорию или условность сказочного вымысла, а как «жизненно ощущаемую и творимую вещественную реальность и телесность». Миф — это «энергийное самоутверждение личности», «образ личности», «лик личности», это есть «в словах данная личностная история». В мире, где царствует миф, живая личность и живое слово как выраженное сознание личности, все полно чудес, вопринимаемых как реальный факт, тогда миф есть не что иное, как «развернутое магичес­кое имя», обладающее также магической силой.

В книге «Античный космос» Лосев много раз обращается к проблеме имени («только в имени мы встречаемся реально с вещью», «имя — демиургическая потенция», «имя сущности есть орган самопознания самой сущности» и т. д.), Для Лосева «философия имени есть самая центральная и основная часть философии», без имени в бытии «было бы только бессмысленное и безумное столкновение глухонемых масс в бездне абсолютной тьмы». Здесь явно метафизика имени (которым бытие «именуется» и «светится») сближается с метафизикой света. И если Лосев утверждает, что «именем и словами создан и держится мир», то эта формула, столь близкая к богословским концепциям, еще более приближает тему имени к теме света. Во всяком случае, в итоге своих сложных и трудных феноменологических построений Лосев приходит к выводу, что «сама сущность есть не что иное, как имя: имя, слово, как раз есть то, что есть сущность для себя и для всего иного… Если так, — говорит Лосев, — то значит и весь мир, вся вселенная есть имя и слово... космос есть лестница разной степени словесности». «Начиная с высшей разумности человека и кончая внеположностью и разъединением неодушевленного мира, — перед нами — разная степень словесности, разная степень смысла, разная степень сущего, бытия… Мир — разная степень бытия и разная степень смысла, имени». Немного феноменалистически звучит у Лосева формула, что слово о предмете и о сущности есть само предмет и сама сущность, но это, конечно, только кажущийся психологизм. «Имя есть высшая точка, — пишет Лосев, — до которой дорастает высшая сущность», и эта чисто метафизическая формула до конца дорисовывает то, как понимает Лосев имя, которым бытие «именуется» и потому и «светится». «Слово, — пишет Лосев, — есть сама вещь, но в аспекте ее уразуменной явленности». И поскольку «знать имя вещи значит быть в состоянии в разуме приближаться к ней или удаляться от нее», постольку «природа имени магична», — утверждает Лосев. Лосев находит очень яркие и удачные слова, вскрывающие приближение человека (через имя) к вещи, бытию. «Имя предмета, — говорит Лосев, — есть место встречи воспринимающего и воспринимаемого, познающего и познаваемого».

27. БАХТИН

К собственно философским трактатам у Б. можно отнести только раннюю неоконченную работу "К философии поступка" (предположительно начало 1920-х), где он выступает с программой построения "первой философии" нового типа, которая через обращение к "единой и единственной нравственной ответственности" призвана преодолеть "дурную неслиянность культуры и жизни". Онтология человеческого бытия рассматривается в данной работе как онтология поступка, как учение о "единственном событии свершаемого бытия". Одно из центральных бахтинских понятий, задающих онтологическое определение человека, - понятие "не-алиби в бытии", также подчеркивающее ответственный характер человеческого бытия. Б. исходит из осознания активной причастности бытию со "своего единственного места в бытии". Соответственно онтология человека определяется у Б. взаимоотношением между "единственностью наличного бытия" и "целым бытия". Сложную диалектику этого взаимоотношения Б. пытается прояснить с помощью понятий "нераздельно и неслиянно", а также с помощью различения "данного и заданного" в онтологии человека. Указанное взаимоотношение реализуется, согласно Б., в изначальном акте "утверждения своего неалиби в бытии". Этим актом, по мнению Б., полагается "ответственный центр исхождения поступка", в результате чего "место быть" получает необходимую конкретность и "инкарнированность", онтологическую укорененность. В свете заданной таким образом онтологии на смену homo sapiens приходит "человек поступающий", выявляется онтологическая неслучайность всякого поступка, таким образом нравственная философия обретает онтологические корни. Философия поступка Б. включает развернутую критику "эстетического и теоретического миров" за характерное для них отвлечение от "нудительной действительности" "единого и единственного ответственного бытия" и противопоставляет им "ответственное единство" мышления и поступка. При этом указанное отвлечение приводит не только к теоретической, но и к онтологической несостоятельности. Как показывает Б., эстетический мир способен породить "двойника-самозванца", чье бытие определяется Б. как "бытие лжи или ложь бытия", "ложь самим собою себе самому" ("Автор и герой в эстетической деятельности"), коренящаяся в том, что человек отвлекается (отступает) от "центра исхождения поступка", которым отмечено конкретное место человека в бытии. Это отступление в религиозном (христоцентрическом) контексте осмысляется Б. как "имманентное бытию грехопадение". Заявляя, что эстетический и теоретический разум должны быть моментом практического разума, Б. вводит понятия "поступающего мышления" и "участного мышления" и классифицирует философию на ту, в которой участное мышление преобладает "осознанно и отчетливо", и на ту, где это имеет место "бессознательно и маскированно". В работе "Автор и герой в эстетической деятельности" Б. предлагает позитивное обоснование эстетического события. Б. показывает, что эстетическое созерцание, которое отвлекается от этического смысла и заданности конкретного человеческого бытия, остается внутренне оправданным по отношению к другому человеку. Обозначение проблемы "я - другой", лежащей в основании диалогической концепции Б., можно найти уже в трактате "К философии поступка". В работе об авторе и герое эта проблема получает детальное рассмотрение и опирается на такие понятия, как "вненаходимость", "кругозор" и "окружение", "я-для-себя" и "я-для-другого", "другой-для-меня" и др. Согласно Б., моя вненаходимость другому делает эстетическое отношение творчески-продуктивным, поскольку я обладаю "избытком видения" по отношению к другому: мне есть чем его одарить и это дар, в котором другой, по словам Б., испытывает абсолютную нужду. Как подчеркивает Б., результатом эстетической деятельности, эстетического события становится рождение другого в новом плане бытия, определенном новыми, "трансгредиентными" другому ценностями. Но, как уже отмечалось, это онтологическое приращение, будучи недоступным другому, требует в качестве залога мое собственное бытие. Чтобы сохранить позитивность эстетического, необходимо вести одновременно смысловую и ценностную интерпретацию отношения "я - другой", определять эстетическое видение "помимо смысла", но тем не менее удерживать его "вместе" с ним. Б. удерживает это место единого и единственного бытия, когда специально подчеркивает, что речь идет о "конкретной вненаходимости меня единственного". Таким образом, именно по отношению к другому обнаруживается единственность и "незаместимость" моего места в мире: мой дар другому исходит из моей точки зрения, укоренен в моем месте в бытии. "Эстетическое созерцание и этический поступок, - пишет Б., - не могут отвлечься от конкретной единственности места в бытии". Эстетическая концепция Б. развивалась в полемике с "формальным методом" в искусствознании, с одной стороны, и с концепцией "вчувствования" в эстетике конца 19 - начала 20 в., с другой. Если первое направление вело, по мнению Б., к потере героя, то второе - к потере автора, разрушая, таким образом, художественное событие, понимаемое как событие диалогическое. Позднее свойственный эстетическому созерцанию момент завершенности был оценен Б. как насилие, несовместимое с идеей диалогизма как живого отношения двух сознаний"Новая художественная модель мира", созданная, по мнению Б., в романах Достоевского, преодолевает завершающую авторскую активность, монологическое сознание автора. Полифонический роман Достоевского предстает как "сочетание неслиянных голосов" в незавершимом диалоге. Анализируя воплощенное в романах Достоевского художественное видение жизни человеческого сознания, Б. делает вывод, что "само бытие человека есть глубочайшее общение. Быть значит общаться", быть на границе. Диалогический характер человеческого бытия, из которого исходит Б., определяет и его подход к разработке философских основ гуманитарных наук, и в частности к анализу проблемы текста в гуманитарных науках. Гуманитарные науки, поскольку они имеют дело с личностью, предполагают диалогическую активность познающего, диалогическое движение понимания, которое, в свою очередь, основывается на диалогическом контакте между текстами и на сложном взаимоотношении текста и контекста. Признание нескончаемого обновления смыслов в новых контекстах приводит Б. к различению малого времени и большого времени, трактуемого как бесконечный и незавершимый диалог. В культурологическом аспекте наибольшую известность получила книга Б. "Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса", в которой Б. развивает концепцию народной смеховой культуры (в противоположность культуре официальной) и идею карнавала, разнообразные проявления которого Б. анализирует, основываясь на принципе амбивалентности. Если в литературоведении влияние Б. очень велико, то философское осмысление его идей и концепций только начинается, причиной чему стала как биография самого Б., так и судьба его наследия. Очевидна глубокая созвучность его идей западным диалогистам (Бубер и др.). Вместе с тем разносторонность затронутой им проблематики не только оставляет открытым вопрос о единстве бахтинской мысли, но и делает ее способной к диалогу с самыми разнообразными подходами в современной философской мысли: феноменологическими, герменевтическими, постмодернистскими.

Исследуя культуру сквозь призму проблемы слова и анализируя жизнь человека как «потенциальный текст», предлагая рассмотреть человека и оценивать его как личность в контексте «большого» времени культуры, настойчиво связывая мысль и слово в единстве участного мышления и ответственного поступления, Бахтин вплотную подходит к большим философским прозрениям. Между прочим, различение «большого» и «малого» времени культур: человек живет в малом времени, но общается с большим и тезис Бахтина о том, что «нет ничего абсолютно мертвого: у каждого смысла будет свой праздник. Бахтин также предпринимает попытку найти и описать первую и главную составляющую всякой речи — слово. Бахтин рассматривает слово категориально, в значительной степени обобщенно, при таком подходе слово есть и высказывание, и реплика, и речь, и текст. Даже молчание может стать словом, так называемое красноречивое молчание, главное здесь, чтобы оно что-то значило. Главная характеристика слова не информация, а заключенный в нем смысл, то есть его значимость как для меня, так для других. В этом отношении он оставался продолжателем классической традиции в философии языка (если под классической понимать традицию, идущую от В. Гумбольдта) и в полном согласии с этой традицией он отстаивал тезис, что язык это миропонимание, специфический для каждой культуры способ словесного, а значит осмысленного оформления мира.

«Слово», «голос», «высказывание» с точки зрения Бахтина есть ценностная или смысловая позиция. Позиция, когда свой взгляд на мир ограничивается рамками того или иного языка, социального контекста, мировоззренческого кругозора. Существенно, что не язык или «речь» — главные категории философского анализа для XIX и начала XX в. — выступают для Бахтина первичной данностью гуманитарного (языкового) мышления, а текст, то понятие, которое позднее активно введет в научный оборот структурализм. Это было следствием того, что Бахтин принципиально разводил по разные стороны методологию гуманитарных и естественных дисциплин. По Бахтину естественнонаучные дисциплины имеют дело с «вещью», в то время как гуманитарные науки — с «личностью». Причем, главное отличие «вещи» от «личности» состоит в том, что «вещь» — безголосна, а личность — это речь, это язык, точнее способ языковой манифестации взглядов, принципов, чаяний, интенций. Неслучайно поэтому, что именно в работах 1940-х — начала 1960-х годов Бахтин активно использует термин «металингвистика»., появление которого было вызвано целым рядом обстоятельств. Во-первых, оппозицией приемам и методам отечественных наукам о языке, все более и более тяготеющих к формализованным, безличным подходам в изучении языка. Для Бахтина неприемлема установка В.В. Виноградова и его последователей, сводящих все различие в языках и стилях к чисто лингвистическим причинам, в то время как «эти образы (языки-стили) не лежат рядом друг с другом как лингвистические данности, они здесь вступают в сложные динамические отношения особого типа. Этот тип отношений можно определить как диалогические отношения» , а отсюда, делает вывод Бахтин, « диалогические отношения между высказываниями, пронизывающие также изнутри речи и отдельные высказывания, относятся к металингвистике». 

Гуманитарные науки-науки о духе-филологические науки (как часть и в то же

время общее для всех них - слово).

Предмет гуманитарных наук-{выразительное} и {говорящее} бытие. Это бытие

никогда не совпадает с самим собою и потому неисчерпаемо в своем смысле и

значении

Становление бытия-свободное становление. Этой свободе можно приобщиться, но

связать ее актом познания (вещного) нельзя. Конкретные проблемы различных

литературных форм. автобиографии, памятника (самоотражение в сознании

врагов и в сознании потомков) и проч. Бахтин использует термин «текст» в широком смысле: текст по Бахтину включает в себя «всякий связный знаковый комплекс» (Бахтин 1959/61: 297). У каждого текста есть два полюса. Первый полюс представляет собой общепринятую систему знаков, или «код», который также называется «языком». Термин «язык», как и «текст», используется в широком смысле и включает в себя любую знаковую систему. Если за тем, что выглядит как «текст», не скрывается «язык», то это не «текст», а простое физическое (несемиотическое) явление. Внутри «текста» все, что является повторенным/повторяемым или воспроизведенным/воспроизводимым, относится к «языку»: По Бахтину, семиотика занимается двумя аспектами высказывания: «кодом», или «языком», и «текстом». Другими словами, в семиотический анализ входят только те элементы дискурса, которые являются межличностными. В этом смысле текст — «первичная данность всего гуманитарно-филологического мышления»; первичная данность (реальность) и исходная точка всякой гуманитарной Для бахтинской семиотики и семиотики Пирса характерна прагматическая ориентированность семиозиса. «Диалогичность», стало быть, является важной характеристикой любого семиозиса и, следовательно, любого знака: «Всякое понимание диалогично» (Волошинов 1930: 104), «слово диалогично по природе»

30 АВЕРИНЦЕВ Основные философско-культурологические сочинения: "Греческая "литература" и ближневосточная "словесность" (1971), "Плутарх и античная биография" (1973), "Порядок космоса и порядок истории в мировоззрении раннего средневековья" (1975), "Славянское слово и традиция эллинизма" (1976), "Поэтика ранневизантийской литературы" (1977), "Классическая греческая философия как явление историко-литературного ряда" (1979"Христианство и культура в Европе" (1992) и др. Глубокий знаток истории культуры (в частности, мифологии, религии, философии, словесности и культурной символики), А. создает многоуровневую концептуальную модель взаимопроникновения древнегреческой и ближневосточной культур, трансформации эллинистической культуры в христианскую, оформления христианства как результата синтеза различных культурных традиций и модификации византийской культуры в западноевропейскую и восточноевропейскую параллели. Апплицировав сформулированную А. оценку задач историка ранневизантийской литературы на его философское творчество, можно сказать, что он занимает исключительную исследовательскую "позицию у самого истока устойчивых канонов словесного искусства". Это позволило А., с одной стороны, зафиксировать и объяснить с историко-генетической точки зрения многие характеризующие европейскую культуру феномены (теизм, рационализм, закон, смех, специфику символизма и поэтики), с другой — выявить общие морфологические параметры культуры, тонкие механизмы ее динамики. Благодаря переводческой деятельности А. в русскоязычный философский оборот были введены многие тексты патристики (Псевдо-Дионисий Ареопагит, Амвросий Медио-ланский), ранневизантийской философии (Михаил Пселл, Иоанн Итол), транзитивной римско-средневековой культуры, мыслителей раннего средневековья, религиозно-философской литературы и религиозной мистической поэзии 10-12 вв. (, а также ряд каролингских гимнов и песен вагантов. А. также сыграл значительную роль в сохранении классического стиля русской словесности в условиях культурного доминирования т.наз. "новояза". Комментарий А. к работе над словом Хайдеггера и Флоренского может быть отнесен и к стилистике самого А., который "восстанавливает стершийся изначальный смысл" понятий (причем искомой является "отнюдь не временная, не историческая, не генетическая, но смысловая "изначальность", — такое начало, которого, если угодно, никогда не было, но которое всегда есть, есть как "первоначало", как "principium")" — как в плане погружения читателя в самую глубь культурной традиции (утраченный исток), так и в плане предельно значимой для культуры постмодерна устремленности в будущее (исток как цель).

Направления его научных исследований - христианская традиция в европейской мысли и литературе; новозаветная литература на фоне позднеантичной культуры; патристика, средневековая христианская гимнография и агиография; византийская литература и философия; схоластика; немецкая литература романтизма (К. Брентано) и неоромантизма (Г. Тракль, Г. Гессе); русская поэзия (Вячеслав Иванов, О. Мандельштам); историческая поэтика. Широкую известность приобрели работы Аверинцева по истории античной, византийской, европейской и русской литератур, по истории богословской и философской мысли, переводы с древнегреческого, латинского, древнееврейского, сирийского, немецкого, французского и польского языков.

Он был филолог в той полноте объема этого слова, который он же единственный обосновал в статье “Филология” в 7-м томе “Краткой литературной энциклопедии”. В эпоху физиков и лириков, когда он начинал, филология проходила по части “лирики” и была, по слову поэта, “в загоне”; он поставил ее высоко. Перемещение ценностей в общем сознании происходило в эпоху Аверинцева и прямо благодаря ему: филолог выходил на положение важного человека современности, нужнейшего современности человека; в постсоветское новое время он это значение начал терять и продолжает его терять сейчас, после смерти Аверинцева, однако, как помнят слышавшие его, он говорил, что “история не кончается; она кончалась уже много раз”, и, возможно и вероятно, роль филолога в русской истории не исчерпана.

Филолог Аверинцев оставил нам свой энциклопедический словарь не просто важнейших понятий — важнейших слов нашей жизни (“любовь”, “спасение”, “чудо”, “судьба” и мн. др., см. такой аверинцевский словарь — Киев: София — Логос, 2001). Филолог, заговоривший о “высшей математике гуманитарных наук” как об уровне, мало еще им доступном. Филолог и ритор в старинном смысле этого слова, человек непростого на восприятие, затрудненного и именно в этой своеобразной затрудненности красивого устного слова, которое если кто не слышал, а только Аверинцева читал, узнал его недостаточно

Лекциями Аверинцева мы вступали в другую эпоху, более глухую, но и более сложную. Ее назовут эпохой застоя, только эта эпоха застоя идейно была куда сложнее и богаче гражданских 60-х. Например, вставали две такие темы, которые не очень, не так звучали раньше, как темы религиозная и национальная. Богословие есть в той степени богословие, в какой оно обращается к Церкви и исходит из того, что при всяческом разномыслии самого имени Господа нашего достаточно, чтобы существенным образом людей объединить.

32 Иванов

Это проявляется: 1) в общем подходе к языку как объекту научного рассмотрения; 2) в подходе к так называемой проблеме правильности в языке; 3) в отно­шении к содержанию той сферы теории языка, которая носит наименование философии языка; 4) в методе исследования языка; 5) в общей оценке истории языкознания. Сравнительно-историческое языкознание подходило к язы­ку как к объекту, обнаруживающему сложное строение и строгую, стройную организацию, объекту, функционирующему и развивающемуся во всех своих частях и элементах по своим собственным имманентным законам. Последние суть законы, свойственные естественноисторическим объектам. Естественноисторический взгляд на язык, развитый в сравнительно-историческом языкознании, как бы обеспечивает, таким образом, структурное представление о языке. Действительно каждая языковая сущность, будь то единица языковой системы или целая система, описывается через со­вокупность отношений, которые содержатся в ней самой, свя­зывают ее с себе подобными, связывают ее со сложным це­лым, в которое эта языковая сущность входит. Сравнительно-исторический метод и типология языков XIX в. в силу своего подхода к языку как естественноистори-ческому образованию относится отрицательно к навязыванию языку неких—искусственно созданных правил. Формулируе­мые в языкознании законы и правила согласно положению, принятому в сравнительно-историческом языкознании, могут совпасть или не совпасть с законами жизни языка. Поэтому свойственное античному языкознанию понятие «правильно­сти» (см. разд. II гл. 1 настоящих «Очерков») уступает место требованию объективного исследования языка, который жи­вет по своим законам (без вмешательства воли человека). Поэтому понятие правильности остается лишь в сфере обучения языку (при создании научно-методических пособий). Сравнительное языкознание утверждает, что всякое вме­шательство в систему языка со стороны человека фактически так же бессмысленно, как и попытка государственным де­кретом отменить законы земного притяжения. Отсюда вытекает, что регулирование речи, создание орфо­эпических, грамматических, стилистических и т. п. норм ре­чи могут увенчаться успехом лишь в том случае, если будут следовать правильно понятым имманентным законам языка. Описав ряды родственных языков как целые системы и, следовательно, разработав эмпирический аппарат системного подхода к языку, продемонстрировав очень тонкие приемы анализа фактов языка, сравнительно-историческое языкозна­ние тем не менее не смогло дать теоретического обо­снования системной природы языка. Каждая единица языка оказалась рассмотренной как еди­ница сложного состава, ибо в плане выражения и содержа­ния она определенным образом относится как к другим еди­ницам этого же языка, так и к единицам смежных языков. Это определяет ее положение в системе звуко-смысловых единиц мирового языка. Каждая система языка описывается не только как сово­купность взаимосвязанных внутри системы данного языка единиц и как соотнесенная (по единицам и в целом) с си­стемами родственных языков (в пределах, определяемых звуко-смысловыми отношениями), но и как самодовлеющее целое, хотя связанное с другими аналогичными ей целыми (языковыми системами) посредством фонетических законов, грамматических соответствий и системы этимологии, одна­ко вместе с тем противопоставленное им. Такое исследование единиц языка и систем языков позволяет нарисовать полную картину естественноисторического развития языка. В этой картине отношения между языковы­ми единицами, между системой и языковыми единицами и, наконец, между системами представлены как неопосредуемые человеком, не зависящие от него. Однако сравнительно-историческое языкознание оказалось не в состоянии сформулировать цельной концепции си­стемной диахронической лингвистики. Оно не смогло доказать и постулируемого им самим самодвижения языка, прогресс языковых типов как эволюции языка. Более того, в своих конкретно-исторических исследованиях сравнительно-историческое языкознание (особенно в лице младограмматиков) стремится освободиться от философии языка. В универсальной же грамматике философия языка объединена с лингвистическим исследованием (см. гл. 3 на­стоящих «Очерков»). Анализу внутренних связей языка в их отношении к внеш ним факторам, представленному в философии языка, соответ­ствовали данные конкретных разработок сравнительно-исто­рического языкознания. Благодаря сочетанию обеих разно­видностей исследования (философского и конкретного эмпи­рического) были поняты и описаны практически все субстан­циональные связи внутри языка. Дело, однако, в том, что, сравнивая лингвистически опи­санные системы языков и исходя из самого эмпирического описания такого рода, сравнительно-историческое языкозна­ние может обнаружить только большую серию превращений единиц и систем друг в друга (независимо от культурной представительности языка). При таком подходе качество новообразованных и исходных систем и единиц не получает философского объяснения, оно предстает, в сущности, как одно и то же. Следовательно, язык развитого общества и язык примитивного коллектива в сравнительном языкознании выступают как качественно одно­родные. И эта картина в сравнительно-историческом языко­знании складывается под воздействием самого эмпирического материала. Сравнительно-историческое языкознание, интересуясь языком как естественноисторическим явлением, использует имеющиеся в его распоряжении описания языков в соответ­ствии со своими установками: социальное рассматривается как естественноисторическое, а материал исследования пред­ставляет собой описание языковой системы по естественно-историческим принципам. Поэтому все языки, независимо от их культурно-исторической значимости, равны в таком иссле­довании, и в сравнительно-исторической классификации язы­ков невозможно обнаружить какой-либо прогресс или регресс языковой культуры. В сравнительно-историческом описании языковые системы, подобно естественноисторическим объек­там лишь претерпевают те или иные мутации. Сравнительно-историческое языкознание исследует генезис и трансформации «природного материала» этих систем. Но отрезок времени, в котором исследуется этот материал, слишком мал, чтобы об­наружить (руководствуясь естественноисторическими прин­ципами) какой-либо прогресс языка как естественного объек­та («организма»). Таким образом не обнаруживается про­гресса в развитии языковой системы. Поэтому философия языка, существуя и развиваясь в рам­ках сравнительно-исторического языкознания, фактически ни­когда не входит органически в содержание конкретного линг­вистического описания, не оказывает влияния на результаты применения метода лингвистического анализа, т. е. сравни­тельно-исторического метода, к конкретным эмпирическим,ис­следованиям. Философия языка ищет источник формирования и разви­тия языка (неважно где —внутри языковой системы или за ее пределами), пытается дать ему объяснение, исследует и объясняет связь языка с мышлением и поведением как фе­номенами человека. В этом состоит смысл и оправдание са­мого существования философии языка. Философия языка признает прогресс в языке. Эмпирическими же данными о языке, о связи языка и мышления, язы­ка и поведения, полученными сравнительно-историческим ме­тодом, такой прогресс в принципе не обнаруживается. Поэтому существует глубокое противоречие между философией языка и исследовательским методом (сравнительно-историческим методом) в языкознании XIX в

В России художественная литература традиционно оказывала сильное влияние на современную мысль. Новое литературное движение начала ХХ века так же нашло разные отзвуки, даже в философских мыслях. Здесь мы подвергнем рассмотрению понимание «символа» у Вяч. Иванова и через сопоставление с философской концепцией языка выясним его место в русской мысли. 1. Взгляды младших символистов на слово Сначала характеризуем общие взгляды младших символистов на слово. А. Белый и Вяч. Иванов часто приводят известный стих Тютчева — «Мысль изречённая есть ложь» из стихотворения Silentium. На наш взгляд, в пристрастии символистов к этому стиху есть два аспекта в их осмыслении слова, больше связанного с философией, чем с поэзией. Во-первых, слова Тютчева означают «Мысль, выраженная обыденным языком, есть ложь». Бедный, несовершенный, обыденный язык не способен воплотить тайные внутренние переживания поэта. С другой стороны, предполагается, что язык, гармонизирующий с поэтическим воплощением способен передать заветную мысль поэта. Символисты изначально противопоставляют обыденный язык языку особому, поэтическому. С целью теоретизации подобной идеи они опираются на лингвистическую теорию Потебни. Согласно его истолкованию, слово, сохраняющее «внутреннюю форму», или иногда сейчас так называемую «смысловую ценность слова», имеет возможность творить новые слова, т. е. «живое слово», тогда как слово, утратившее внутреннюю форму, превращается в абстрактное понятие. Эти два модуса существования слова выступают у Иванова как «слово-понятие» и «слово-символ», у Белого как «слово-термин» и «слово-образ». Во-вторых, «Мысль изречённая есть ложь», поскольку мышление поэта отличается от логического, научного мышления. Поэт мыслит преимущественно образами, не оперирует определёнными способами умозаключения; его мышление основано на принципе метафоры, замене частного частным. Однако, «Словом-понятием» не вполне исчерпывается образно-метафорическое мышление. Неизрекаемое — не только заветная мысль поэта. Младшие символисты стремились облечь в слово трансцендентное, запредельное, которое вообще не подлежит словесному воплощению. Для этого нужно было разработать новую теорию, новую концепцию. Ее и разработал Иванов. 2. Понятие «символа» у Вяч. Иванова Для Иванова символ является посредником между эмпирической и трансцендентной действительностью. Искусство, основанное на таких символах, называется Ивановым как «реалистический символизм» и определяется следующим образом: «Раскрывая в вещах окружающей действительности символы, т.е. знамения иной действительности, оно (т.е. искусство, основанное на символах) представляет ее знаменательной. Другими словами, оно позволяет осознать связь и смысл существующего не только в сфере земного эмпирического сознания, но и в сферах иных». Различение двух действительностей и понимание символа как посредника между ними м это основной тезис ивановской теории символа. Критика Иванова против «идеалистического символизма» напоминает критику семиотики в современной мысли, хотя, конечно, нельзя отождествлять их, поскольку у Иванова речь идет о трансцендентной сфере в противовес эмпирической. В обоих случаях предмет критики есть замкнутая система, не имеющая ничего внешнего за пределами себя. Причиной критики семиотики является то, что она исследует только отношение между знаками, считает язык и культуру замкнутыми системами. А Иванов тоже критикует «идеалистический символизм» в его замкнутости. По Иванову «идеализм» ограничивает свои взгляды внутри мира явлений, избегая вопроса о ноуменальном мире, поскольку последний мир доязыковый, поэтому хаотичный и опасный (Согласно психоаналитическому исследованию Лакана доязыковой хаос вызывает сумасшествие). По словам Иванова, идеалист «обращается к ясным формам дневного бытия, к узорам «златотканного покрова», наброшенного богами на «мир таинственный духов», на «бездну безымянную», т.е. не находящую своего имени на языке дневного сознания и внешнего опыта». Такой покров, т.е. мир явлений, необходим человеку, потому что хаос в ноуменальном мире, приносящий «самозабвение» и «уничтожение», очень опасен для человека. Но «идеалистические символисты» считают этот покров онтологической действительностью и не признают ничего вне него. Под покровом они понимают только «пустоту, «le grand Nйant» французских декадентов». Таким образом они делают вид, будто бы за пределами покрова ничего нельзя увидеть. Символ для идеалистов является иным по характеру, чем для реалистов. Он не указывает на внешнее, и поэтому становится «условным знаком», который имеет функцию только обобщать внутрисистемные явления; их искусство становится «импрессионизмом», который, по Иванову, является только комбинацией разных чувственных представлений, т.е. только комбинацией внутрисистемных условных знаков. Для Иванова мир явлений - это замкнутый поверхностный слой, внутри которого условные знаки только совершают кругооборот. «Символ» у Иванова, в отличие от таких знаков, «слов-понятий», должен пробиться сквозь такой поверхностный слой и достичь внешнего, находящегося за пределами замкнутой системы. В этом отношении интересно утверждение Иванова о принципе символизма как верности вещам или восприимчивости к вещам. Семиотика создает замкнутую знаковую систему, ограничивая вопрос отношением между означающим и означаемым. В таком контексте отпадает понимание «вещи» в ивановском смысле. А для Иванова именно предмет, оставленный вне знаковой системы, по термину Иванова «мистическая вещь» или «объективная сущность», позволяет раскрыть трансцендентное. То, что способно указать на такую вещь, не что иное, как «слово-символ», оставшийся как пережитки древнего мифа. «Вещь» вместе с бессознательным для Иванова исключительно важна, потому что она является внешней по отношению к сознанию и субъекту, значит, внешней для мира явлений или знаковой системы. Ивановский символ не обращается «горизонтально» как условный знак или слово-понятие, а стремится «вертикально» к «вещи», находящейся за пределами замкнутой знаковой системы. Теперь выясним сходство и различие между ивановским понятием «символа» и современной мыслью. В современной мысли вопрос о внешнем не появляется непосредственно. А по интерпретации Иванова символ находится внутри мира явлений как пережиток мифа, и способен раскрыть внешнее не за пределами явлений, а в самих вещах окружающей действительности. Недаром Иванов говорит: «художник, прежде всего, должен верить в реальность воплощаемого». В этом отношении мысль Иванова имеет сходство с современным подходом. А различие между ними состоит в том, что Иванов утверждает существование того, что наиболее полно соответствует трансцендентной действительности: «миф» или «язык богов», в то же время как современные мыслители критикуют такой подход, который у Иванова является сутью символизма.

стории античной, византийской, европейской и русской культур, по истории богословия и философской мысли; более 100 переводов с древнегреческого, латинского, древнееврейского, сирийского, немецкого