Эти высказывания процитированы как типичные. Спонтанные протестные настроения по поводу дигитализации связаны в России, как и во всем мире, с попытками защиты права на анонимность. Парадокс состоит в том, что сама идея этого права порождена Интернетом. Формально декларированная законами ряда стран, в предшествующие эпохи тайна переписки нарушалась достаточно часто, а методы идентификации личности уже в первой половине ХХ в. стали вполне эффективными. Только в 1990-е годы человек смог в сети выступать анонимно; впрочем, в критических ситуациях спецслужбы могли установить реальный IP-адрес и вступить в личный контакт с «анонимом». По сути, люди, выступающие в защиту анонимности, несмотря на то, что абсолютное большинство их никогда не слышало о «декларации независимости киберпространства» [12, с. 230], выступают с позиций идеализма, отраженного в этом документе. Анонимность возможна в определенных пределах; общение в чате, действительно, не требует идентификации, но совершение покупок, фрилансерская деятельность без нее обойтись не могут.
Определенное воздействие на массовое сознание оказывают и более агрессивные формы антицифрового алармизма. «Цифровой век вместо процветания в реальности несет человечеству цифровое рабство с полной потерей личности каждого рядового члена общества», -- утверждает А. Никишин, опираясь на традиционные, для данного направления критической мысли аргументы, связанные с «разоблачением» технических разработок в области распознавания образов и «чипизации» [13].
С точки зрения консерваторов, «применение биометрических методов является грубейшим нарушением конституционных прав и свобод человека, а также представляет угрозу для национальной безопасности России... То, что, согласно Священному Писанию, принадлежало только Богу и сотворенному Им человеку, практически становится общедоступным для любых неправедных людей», -- утверждает академик Православного богословского отделения Петровской академии наук и искусств В.П. Филимонов [14]. Ранее он замечал, что «даже в языческой Индии люди понимают угрозы, которые несет пресловутая цифровая экономика с ее идентификацией и аутентификацией. Прежде всего, это подавление воли человека и любые манипуляции с ним, выгодные хозяевам системы» [14].
С алармистских позиций оценивают перспективы информатизации не только люди, полагающие, что лишь такой подход согласуется с их религиозными убеждениями. Преподаватель российского светского учебного заведения пишет: «Укоренению в человеческом сознании ценностей нового социального порядка способствуют такие феномены информационного общества, как безлимитный Интернет, децентрализованные пиринговые сети, возможность бесплатно общаться посредством видеосвязи в ряде мессенджеров». При этом «новый порядок» видится ему в парадигме «трансгуманизма», конструируемой из идей Р. Эттингера, Н. Бострома и фильмов в жанре фантастики про роботизацию и перенос человеческого сознания из одного тела в другое. Указывая на неизбежность безработицы, массового падения рождаемости и утраты традиционных ценностей, автор цитируемой статьи делает вывод: «Возникает вопрос о целесообразности процесса глобальной информатизации» [15, с. 23; 25].
В попытках тотального отрицания необходимости и полезности для общества информатизации (наиболее последовательно выраженных в деятельности О. Четвериковой [16]), нам видится не просто обычная для части социума негативная реакция на прогресс, но и отражение более существенного явления. Эти критические конструкты занимают смысловое пространство, оказавшееся пустым в силу отсутствия общепринятой идеологии информационного общества.
Собственно, такой идеологии, в полном смысле слова, никогда и не было. Информационный редукционизм в духе О. Тоффлера принимался не всеми и с оговорками; по сути, манифестировали идею движения в цифровое будущее лишь книги Б. Гейтса, представлявшие собой журналистскую переработку дорожных карт развития информационных технологий. Судить о них как о программных документах, базирующихся на фундаментальном философском, социологическом анализе, было бы явным преувеличением. В конечном итоге к концу первого десятилетия XXI в. сложился неустойчивый конгломерат представлений, эклектически объединявший набор разноплановых, имеющих различное происхождение идей. К тому же этот комплекс дискредитировался в восприятии многих людей связью с теоретическими обоснованиями моделей глобализации, построенных на вестернизации и политическом контроле из единого центра, под которым подразумеваются США. Собственно, именно такого рода конструкт представлен в качестве негатива и в приводившихся ранее критических построениях.
Как констатировал ряд аналитиков еще в середине 1990-х годов, «практически все программы информатизации страны представляли собой яркие примеры технократического мышления, когда средства информатизации имели выраженный примат по отношению к человеку», в результате чего оказывается невозможным целенаправленное, учитывающее интересы всех групп населения, движение, поэтому «нужно сформулировать новую парадигму информационного развития» [17]. Однако такого понимания в научной среде оказалось недостаточно для воздействия на ситуацию. Напротив, технократическая тенденция получила продолжение.
Типичный пример попыток их осмысления дает позиция Д.В. Рахинского: «Глобальная информатизация как неизбежный фактор новой идеологической модели общества принципиальным образом трансформирует современное общество... на уровне социальных коммуникативных систем... размывает границы национальных культур, а значит, и входящие в их состав этнические, национальные и религиозные традиции» [18, с. 21]. В качестве альтернативы хаотизации, предлагается лишь апелляция к особенностям «российского менталитета» [19].
Россия совершила за последние три десятилетия мощный рывок в развитии инфраструктуры информационного пространства. Некоторые отечественные ветераны информатизации до сих пор ностальгически вспоминают альтернативный путь развития, по которому она шла до конца 1960-х годов. Однако альтернативы были лишь теоретические. СССР мог стать на путь построения системы технократического управления, но это требовало фундаментальной кадровой революции, смены руководства на всех уровнях и радикального изменения систем отбора и подготовки кадров [20, с. 78]. Для подобного решения тогда у руководства страны не было политической воли, поэтому к середине 1980-х годов информатизация в СССР носила фрагментарный характер. В этих условиях была использована классическая модель «догоняющего развития», ставка сделана на персональный компьютер как инструмент, меняющий массовое сознание, формирующий готовность к участию в процессах информатизации у миллионов людей. Государство в девяностые -- нулевые годы осуществляло главным образом поддержку развития инфраструктуры, и на этом пути достигнуты были очевидные успехи.
К середине второго десятилетия XXI в. очевидным становится, что потенциал спонтанного развития информационных технологий в России практически исчерпан. В силу глубокой интеграции бизнеса и государственных структур трудно ожидать появления масштабных инициативных проектов; к тому же во всем мире крупнейшие 1Т-компании на ключевых этапах развития опирались на государственную поддержку. Кроме того, стоит задача кардинального совершенствования информационного обеспечения самого государственного управления.
Информационное пространство России потенциально готово к масштабной перестройке систем управления на всех уровнях, на основе алгоритмизации управленческих процессов, обеспечения их транспарентности, оперативной обратной связи и коррекции стратегий с учетом их результативности. Проблема не в «недостаточной готовности» управленческих кадров и населения; как показали практики информатизации последних трех десятилетий, создаваемые модели переподготовки кадров вполне эффективны, а отечественные разработчики в состоянии предлагать пользователям программные продукты с интуитивно понятным интерфейсом.
Трудности информатизации управления связаны с неготовностью современных наук об обществе предложить основания для разработки алгоритмов управления социальными и экономическими процессами как по целому ряду отдельных направлений, так и прежде всего в комплексе. Если модели бизнес-процессов, логистических систем, комплексов типа «умного города» строятся, как правило, успешно, то разработка среднесрочных, тем более долгосрочных планов социально-экономического развития регионов, встречает затруднения.
Принципиально важно, что информационная революция сделала для власти возможным переход от диалога с примордиальными сообществами к диалогу непосредственно с каждым гражданином, с временными объединениями граждан по принципу общей заинтересованности в решении конкретных задач. Это кардинально меняет природу политики, поскольку налицо изменение сущности субъектов политических взаимодействий.
Однако артикулируя изменения в политическом пространстве, мы характеризуем лишь внешний слой фундаментальных перемен. Информационная революция предполагает переход от парадигмы научно-информационной поддержки принятия решений к парадигме научного управления. На определенном этапе генерализации данных (достигнутом, в частности, крупными поисковыми системами) начинается процесс их самоорганизации. В нем не следует, разумеется, видеть самопроизвольное зарождение искусственного интеллекта, речь идет о другом: об экспликации очевидной целесообразности перехода к адекватным природе данных моделям работы с ними, а затем и соответствующим моделям принятия решений.
В плане государственного управления это означает кардинальное возрастание значения продвинутых инструментов статистического анализа; признание необходимости работы с big data как терминального условия принятия любого масштабного решения; переход от периодической отчетности к постоянному накоплению данных в режиме online; конструирование обучающихся систем как основной модели среды поддержки принятия решений; безальтернативность диалогового режима взаимодействия власти и населения, ориентированного на персонализацию транзакций. Все необходимые предпосылки для движения в этом направлении имеются.
Библиографический список
1. Национальная программа «Цифровая экономика Российской Федерации» // Правительство России.
2. Dean D., DiGrande S., Dominic Field , Lundmark A., O 'Day J., Pineda J. and Zwillenberg P The Internet Economy in the G-20 // Boston Consulting Group. 2012. March 19.
3. UK is the most internet-based major economy // BBC News. 2012. 19 March.
4. Емельянов Н.В. Сравнительный анализ основных параметров цифровой и аналоговой экономик // Синергия Наук. 2018. № 26. С. 142-149.
5. Сухарева М.А. От концепции постиндустриального общества к концепции экономики знаний и цифровой экономики: критический анализ терминологического поля // Государственное управление. Электронный вестник. 2018. № 68. С. 445-464.
6. Пяткин В.В., Колчин А.И. От информационного общества к цифровой экономике или к экономике знаний? // Вестник современных исследований. 2018. № 7.1 (22). С. 244-246.
7. Соложенцев Е.Д. Цифровое управление государством и экономикой // Актуальные проблемы экономики и управления. 2018. № 1 (17). С. 136-153.
8. Огородников П.И., Матвеева О.Б., Гусева Е.П. Некоторые аспекты необходимости тесного взаимодействия инновационной и цифровой экономик // Заметки ученого. 2018. № 6 (31). С. 87-90.
9. Назаров Д.М. Цифровая экономика как результат информационных революций // Известия Санкт-Петербургского государственного экономического университета. 2018. № 5 (113). С. 12-24.
10. Как работает поисковая система? // Blog Web Programmer. 2014. 21 июня.
11. Цифровое рабство: все данные о россиянах отданы властью банкстерам.
12. Барлоу Д.П. Декларация независимости киберпространства // Сверхновая американская фантастика. 1996. № 3/4. С. 229-232.
13. Никишин А. Цифровое рабство в цифровой цивилизации // Колокол России. 2017. 25 авг.
14. Филимонов В.П. Жуткие планы банкиров противоречат Слову Божию // Русская народная линия: информационно-аналитическая служба. 2018. 13 нояб.
15. Крайнов А.Л. Трансгуманизм как идеология нового социального порядка // Известия Саратовского университета. Сер.: Философия. Психология. Педагогика. 2017. Т. 17, вып. 1. С. 23-27.
16. Четверикова О. Образование для богоизбранных, цифровой концлагерь для остальных // Русское Агентство Новостей 2018. 16 сент. Белов Г.В. Информационная доктрина: программа или идеология? // ИНФОРАН. 1995. Дек.
17. Рахинский Д.В. Глобальная информатизация как неизбежный фактор новой идеологической модели общества // Общество: философия, история, культура. 2016. № 1. С. 20-22.
18. Генс Г. Повышение уровня информатизации: направления работы // ЛАНИТ. 2011. 1 февр.
19. Яковлев Л.С. Концептуализация информационного менеджмента в контексте модернизации. Saarbrьcken: Lambert Academic Publishing, 2014.