“Kutsikas” - «Щенок» [там же, 99]: “Niuts-niuts” - tegi kutsikas.” Дословно можно перевести как: «Ниутс-ниутс», - делал щенок. Что он делал? Лаял? Сопел? Скулил? Смысл этого ниутс неразличим - так услышал автор. И переводчик волен заменить это слово тем, которое слышится ему.
На той же странице: “Surts! Surts!” - aevastas kutsu” («Суртс! Суртс!», - чихнул щенок). Вполне допустима транслитерация.
“Linnupoegade ohtu” - «Вечер птенцов» [там же, 24]. Pardiema (утка, причем, одна и та же) поёт в конце стихотворения сперва: praaks, praaks, praaks; потом: vaak, vaak, vaak и, наконец: huu, huu, huu. Это praaks вполне можно передать как «кря». С vaak, vaak, vaak несколько сложнее: не стоит прибегать к транскрибированию, т.к. троекратное «вак» сливается в «ква» - т. е. в звук, совершенно неподходящий для утки. Может быть, «вааг»? А huu можно передать, допустим, «фыркающим» «ф-фу!».
“Sussid kaivad sussikooris” - «Хор домашних тапочек» [там же, 29]. Тапочки идут и «приговаривают»: tip-tap, tipa-tapa, tip-tap, liipa-laapa, kips-kops, krUps-kraps. То есть у тапочек каждого из членов семьи «свой голос» или «своя песня». Тут полный простор для фантазии переводчика.
“Siil Siimu sUnnipaev” - «День рожденья ёжика Сийма» [там же, 65]. Suuredpisarad veeresid neil silmist: “Silk-silk, silk-silk”, вероятно, соответствует русскому: «Большие слезы катились у них из глаз: кап-кап, кап-кап».
“Sajajalgne ja kilpkonn” - «Стоножка и черепаха» [там же, 129] “Sajajalgne (буквально стоножка) muudkui klobistas oma jalgu: klipp-klopp, klipp-klopp”, - пожалуй, соответствует русскому: «Сороконожка только и цокала своими ножками: цок-цок, цок-цок».
Стихотворение “Paasukese naarid” - «Ласточкины новогодние праздники» “Piiri-paari, piiri-paari!” - поет ласточка. Но что этому может соответствовать в русском, мне пока ответить не удалось, т.к. в русской традиции нет специальной «ласточкиной песни».
“Talisuplejad” - «Зимние купальщики». Детям, чтобы сидели тихо, говорят: kus-kus (может быть, «цыц»?).
“Vanaema, Mari ja lumikelluke” - «Бабушка, Мари и подснежник» (стр. 15). “Mari hUpab kilps-kalps” соответствует русскому «Мари подпрыгивает: прыг-скок».
“Muri ja Miisu on mures” - «Заботы Мури и Миису» (стр. 162). “...kass istub aknalaual ja nuriseb: “Murr-murr-mure! Murr-murr-mure!”, что отвечало бы русскому «кошка сидит на подоконнике и мурлычет: “мур-мур”. Кошку зовут Muri, что вполне соответствует и русской «Мурке». Но в “murr-murr-mure” сокрыт дополнительный смысл, построенный на игре слов: эстонское слово mure не только созвучно кошачьему «мур-мур», но и переводится как «тревога», «горе», «забота». В переводе же такие нюансы зачастую теряются и становится непонятно: если по тексту кошка и собака озабочены отсутствием детей, то почему кошка при этом мурлычет, ведь обычно мурлыканье кошки вызывается ее благодушным настроением. Можно попытаться компенсировать подобную потерю, например, так: «озабоченно мурлычет», правда, и такое словосочетание звучит несколько загадочно, но в русском языке, вероятно, нет эквивалента «тревожному мурлыканию», значит, хотя бы смысл выражения следует сохранить.
В завершение отметим еще раз, что у каждого языка, наряду с прочими проявлениями своеобразия, есть и своя, не имеющая аналогов в других языках, звукопись, в том числе - звукоподражание. И если в некоторых случаях имеются установившиеся эквиваленты (скажем, русское «цып-цып» = эстонскому tibu-tibu, русское «чик-чирик» = эстонскому liiri-lddri, а русское «кукареку» = эстонскому kukeleegu / kikerikii) и т.д.), то как передать звукоподражание в переводе, если в языке оригинала существует одновременно несколько «равноценных» звукоподражаний? Выше были рассмотрены такие случаи «многовариантных» песен кукушки и утки. А как быть, если подобная «одновременная многовариантность» существует и в языке перевода? Вопрос довольно сложен. Л. В. Успенский в книге «Ты и твое имя» [Успенский 1962, 60-64] пишет о том, что одна и та же синица в разных местах России щебечет по-разному. Это и «пинь-пинь», и «тинь-тинь», «тен-тен», «цен-цен», «цинь-цинь», «зен-зен», и, наверное, не случайно в одном из российских говоров синица называется «зензивер».
И всё-таки, если в окружающей переводчика среде наличествует аналогичный упоминаемому в тексте «источник звука», то, как правило, этот звук можно перевести, прибегнув к какому-либо исторически сложившемуся аналогу из числа «своих». Но если это некий экзотический для места проживания переводчика (и, разумеется, его читателя) «источник звука», то, скорее всего, этот звук переводчику придется «копировать» или прибегнуть к поясняющему переводу. перевод фонология эстонский
В предлагаемой статье я руководствовался желанием обозначить проблему и показать некоторые из возможных частных ее решений (ибо универсальных решений здесь быть просто не может). Разработка концепции перевода (равно как и осмысления) чужеязычной звукописи - занятие длительное и кропотливое. Тут ещё так много «белых пятен», что даже это небольшое сообщение может оказаться полезным.
Литература
1. Балясный Б. И. Возможные компенсации потерь при переводе эстонской поэзии на русский язык. Магистерская дисс. Таллинн: Таллиннский университет, 2000. 157 с.
2. Балясный Б. И. Свобода и несвобода «в зеркале» перевода (по мотивам моих переводов стихотворений Калью Лепика и Карла Ристикиви) // Ежегодник финно-угорских исследований. 2015. Вып. 2. С. 78-88
3. Брюсов В. Я. Фиалки в тигеле. Собрание сочинений в 7 т. Т. 6. М.: Худож. лит., 1975. 656 с. Квятковский А. П. Поэтический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1966. 376 с.
4. Комиссаров В. Н. Современное переводоведение. М.: ЭТС, 2001. 424 с.
5. Левый И. Значение формы и формы значений // Семиотика и искусствометрия. М.: Мир, 1972. 364 с. Лозинский М. Л. Доклад на первом Всесоюзном совещании переводчиков. М., 1936.
6. Радищев А. Н. Вольность // Русские поэты. Т. 1. М.: Детская литература, 1965, 696 с.
7. Успенский Л. В. Ты и твое имя. Ленинград: Лениздат, 1962. 634 с.
8. Ema, palun, loe mulle! Tallinn: ILO, 2001, 367 lk.
References
1. Balyasnyi B. I. Vozmozhnye kompensatsii poter' pri perevode estonskoi poezii na russkii yazyk: Mag- isterskaya diss. [Possible compensation for losses in the translation of Estonian poetry into Russian]. Tallinn, Tallinnskii universitet, 2000. 157 p. In Russian.
2. Balyasnyi B. I. Svoboda i nesvoboda v “zerkale” perevoda (po motivam moikh perevodov stikhotvorenii Kal'yu Lepika i Karla Ristikivi) [Freedom and non-freedom "in the mirror" of translation (based on my translations of Kalju Lepik and Karl Ristikivi's poems)]. Ezhegodnikfinno-ugorskih issledovanii [Yearbook of Finno- Ugric Studies], 2015, vol. 2, pp. 78-88. In Russian.
3. Bryusov V. Ya. Fialki v tigele. Sobranie sochinenii v 71. [Violets in the crucible]. Vol. 6. Moscow, Hu- dozh. lit., 1975. 656 p. In Russian.
4. Kvyatkovskii A. P. Poeticheskii slovar' [Poetic dictionary]. Moscow, Sovetskaya Entsiklopediya, 1966. 376 p. In Russian.
5. Komissarov V. N. Sovremennoeperevodovedenie [Modern translation studies]. Moscow, ETS, 2001. 424 p. In Russian.
6. Levyi I. Znachenie formy i formy znachenii [The value of form and form of values]. Semiotika i iskusst- vometriya [Semiotics and artometrics]. Moscow, Mir, 1972. 364 p. In Russian.
7. Lozinskii M. L. Doklad na pervom Vsesoyuznom soveshchanii perevodchikov [Report at the first allUnion meeting of translators]. Moscow, 1936. In Russian.
8. Radishchev A. N. Vol'nost' [Liberty]. Russkie poety [Russian poets]. Vol. 1. Moscow, Detskaya litera- tura, 1965. 696 p. In Russian.
9. Uspenskii L. V. Ty i tvoe imya [You and your name]. Leningrad: Lenizdat, 1962. 634 p. In Russian.
10. Ema, palun, loe mulle! Tallinn, ILO, 2001, 367 lk. In Estonian.