речи!.. "Кабинет естественной истории к 1805 году состоял из 274 вещей, математический -- из 19 нумеров", и пр. "Подробнее о кабинетах не смеем ничего сказать..." (стр. 159). Отчего такая несмелость -- неизвестно.
Весьма учеными и добросовестными изысканиями пахнут также следующие строки, заключающие в себе описание церемониала открытия гимназии в 1805 году:
Войсковой атаман Платов, генералитет, штаб-офицеры, член университета, директор, учителя и ученики -- собрались в доме войсковой канцелярии, где прочтены были приличные пункты из "предварительных правил народного просвещения". Затем началось церемониальное шествие в соборную церковь для выслушания литургии, шествие в следующем порядке: ученики, учителя, директор училища с членами университета, войсковой атаман о войсковыми чинами. Литургию совершал соборный протоиерей Алексей Оридовский; во время многолетия государю императору и августейшему дому произведена была пушечная пальба; по окончании литургии священство с крестом, в предшествии хоругвей, отправилось в тот же войсковой дом, где совершено было водоосвящение... и т. д. (стр. 168).
Занявши таким образом целую страницу перечнем обыкновенного и никому особенно не интересного церемониала, г. Филонов говорит: "Впрочем, нас не столько занимает церемониал, сколько речи и слова, произнесенные при этом случае", и распространяется, как мы уже сказали выше, в похвалах красноречию Оридовского, приводя даже целиком его слово... Далее -- имена учеников, перечень учебников, описание торжественного акта, опять с речами учителей и словопрениями учеников, сведения о числе учащихся и, наконец (о смелость!), замечание о недостатках тогдашних училищ. И так исписано сорок страниц... Но и самые сведения об учащихся и ученье так и несут затхлой схоластикой и мыльной реторикой наивнейших ученых вымирающей старины. Вот, например, факты.
"Число учащихся на Дону в четырех училищах (в первые годы нынешнего столетия) представляет довольно светлую картину,-- говорит г. Филонов.-- Сравнив показания наши с показаниями г. Воронова, мы остаемся в сладком убеждении, что преимущество останется за донскими училищами. Вот исчисление". И действительно, по исчислению оказывается, что в 1805 году на Дону было учеников 462, тогда как, по "Обозрению училищ петербургского округа" г. Воронова, в 1802 году было в Архангельской губернии 152, в Олонецкой 163, Псковской 386 и пр. (стр. 166). Не говорим уж о том, что г. Филонов не потрудился вывести пропорцию учащихся на число жителей, без чего никакое сравнение невозможно... Где ж г. Филонову до таких тонкостей: он, я думаю, полагает, что Сибирь населеннее Саксонии, потому что в Сибири три с половиною мильона жителей, а в Саксонии только два. Он, как по всему видно, филолог и библиограф; следовательно, ему позволительно не иметь ни малейшего понятия о требованиях сравнительной статистики. Но вот что любопытно: какой непостижимый оборот принимает патриотизм у г. Филонова! Ему сладко, видите ли, быть убеждену, что в 1802 году в Вологодской губернии менее училось народу, чем в Земле донских казаков! Что же тут особенно сладкого, и чем объяснить странность вкуса нашего "юноши, по седьмому году взятого..." и пр., смотри выше...
В объяснении недостатков учения в 1805--1807 годах автор "Очерков Дона" является до того наивным, что внушает невольное подозрение,-- не воспитан ли он по методе г. МиллераКрасовского, в принципе: не рассуждай... Принцип этот выражается у него в двух явлениях: вопервых, он никак не может перевернуть предмет на разные стороны и открыть сущность дела под внешней оболочкой; а так,-- какой стороной вещь пред ним ляжет, та только сторона и отразится в его сознании,-- и уж дальнейшего движения и работы в уме не ждите. Во-вторых, если дело идет о старших, начальниках, учителях, преданиях, предписаниях и т. п., то хотя бы они показались ему и прямо дурной стороной, но он старается закрыть и уничтожить эту сторону увесистым силлогизмом, в виде такого булыжника: "А все-таки они старшие", или: "А все-таки они учители,- - стало быть, во всяком случае лучше нас, и, следовательно, не надо попускать в себе развиваться мысли о дурных сторонах их..." О том, до какой степени сильны в г. Филонове оба эти явления (несомненные признаки воспитания и принципах г. Миллера-Красовского), могут свидетельствовать следующие факты.
У г. Филонова приводится несколько документов, свидетельствующих, что многие, при всем желании учить своих детей, не имели возможности отдавать их в училище по бедности, а другие бежали от ученья, ужасаясь обращения учителей и всех училищных порядков. В одном донесении
директора даже прямо говорится: "А народ, скудостию отягощенный, хотя и желает учить детей, но ежедневные домашние нужды их от того отвлекают: один пасет овец, другой в кузнице помогает отцу, а третий на пашню уехал" и пр. И все эти факты приводят г. Филонова к тому заключению, что в народе не было любви к просвещению. "Мы обязаны сознаться,-- говорит он,-- что в народе понятия о просвещении были самые жалкие" (стр. 186). Ну, конечно: понятия народа виноваты...
Другой пример: г. Филонов сам же приводит несколько сведений о том, как учителя были глупы, грубы и бессовестны. Учитель Яновский за какие-то пустяки колотил ученика по щекам до того, что у того кровь пошла из носу; учитель Арнольди одного ученика таскал за волосы, а другого колотил по голове за то, что они в его классе писали не в тетради, а на полулисте; учитель Божковскмй был оставляем в гимназии учителем математики нарочно затем, дабы усовершенствоваться в оной; все учение было в долбежку, так что, "когда отвечают ученики, что рай был в Азии,-- на вопрос: "Что есть Азия?" -- отвечают в одних местах, что "Азия есть растение", а в других, что "Азия есть страна", на вопрос же: "Какая страна -- правая или левая?" -- отвечают: "Левая", и пр. (стр. 191). Напавши раз на подобные факты, человек, избегнувший принципа "не рассуждать", конечно, мог бы выйти от них к соображениям весьма полезным и важным. Потрудившись над собранием и распределением возможно большего количества фактов и сравнивши их с общим состоянием просвещения и нравов в то время, можно было представить весьма живую и занимательную картину внутренней жизни тогдашних училищ. А занявшись изъяснением причин, от которых происходил у нас везде такой контраст просвещенной формы с самым грубым невежеством в существе дела, можно бы дойти до выводов весьма широких и плодотворных. Но г. Филонов боится рассуждать: свои пять страничек, на которых излагается темная сторона обучения (с обвинением народных масс), он заключает следующими строками:
Прибавим, что мы слышали множество изустных рассказов о первых учителях нашей гимназии, рассказов самого возмутительного свойства; но, говоря словами великого поэта, --
Наставникам, хранившим юность нашу, Всем честию, и мертвым и живым, К устам подъяв признательную чашу, Не помня зла, за благо воздадим...12
Какая удивительная кротость, и в то же время какое своекорыстие! Ведь по естественному человеческому смыслу надо полагать, что автор "Очерков Дона" будет и сам для себя того же требовать от учеников и от всех вообще младших,-- особенно когда он постарше будет... А если кто захочет указать ему его недостатки, того он почтит именем неблагодарного... Вот вам и прогресс, вот и нравственное совершенствование поколений! Принцип благодарности, примененный к истории и выражающийся в ней малодушным молчанием! Очень разумно! Нельзя, видите, раскрыть внутренней жизни училища за пятьдесят лет назад, потому что надо помнить долг признательности к наставникам! А тут еще кричат о гласности, об обличениях и хотят придать этому вид любви к общему благу... Какое общее благо! Неблагодарность, и больше ничего... Если бы мы были проникнуты чувством признательности, столь возвышающим человеческую природу, то всё бы только похваливали и нежнейшим, умильнейшим голоском говорили бы: "Прежде было очень хорошо, а еще прежде -- тоже очень хорошо, а теперь -- тоже очень хорошо,-- а вперед будет -- тоже очень, очень хорошо!.." Тогда мы и были бы благонравными детьми, и гг. Ефим Дымман13, А. Филонов и Н. А. Миллер-Красовский остались бы нами довольны...
Итак, вот наши молодые наставники и руководители, вот те люди, которые должны готовить к деятельности будущее поколение!.. Они с юности берут себе принципом -- остановиться на том, что предано и заповедано старшими, и, делаясь сами старшими, без сомнения те же принципы будут проводить и для назидания своих учеников. Питая их фантастическими бреднями, вроде сочинений Вонлярлярского, да мертвой схоластикой, в виде филологических надрываний г. Майкова над ерами и ерями, они внушают уважение только к формальности, избавляющей от всяких рассуждений, и к голубиной кротости, прямехонько ввергающей человека в обломовщину... А между тем эти люди беспрестанно злоупотребляют именем Пирогова; а Пирогов именно толкует, что воспитание есть приготовление к борьбе, которую человек
неизбежно должен начать при самом вступлении в жизнь, если только останется честным человеком и не захочет пасть ниц пред первым попавшимся кумиром...
Впрочем -- забавная вещь! -- есть жизненные факты, которые заставляют подняться самого залежавшегося человека. Кажется, уж чего кротче, идилличнее, прекраснодушнее, чем автор "Очерков Дона"! Он, как мы видели, более способен витать в "Замке на берегах Дона", сочиненном господином Зряховым14,-- нежели просто жить в Земле донских казаков; для него, кажется, не только новы, но и совершенно неведомы все впечатленья бытия, точно так, как неведомы дикие утки и непостижим водоворот на реке... Но и этого юношу пробрала жизнь, и его заняла серьезно одна сторона ее и вызвала у него одну жизненную заметку,-- кажется, единственную во всей книге. Он выражает недовольство тем, что учительское жалованье мало и что на 393 рубля в год нельзя жить в Новочеркасске... Нашлось-таки, значит, явление, которое и его задело за живое!..
Впрочем, он, вероятно, уже утешился и примирился теперь с своей судьбою, потому что жалованье учителям прибавлено. Притом же он, вероятно, надеется на успех своих "Очерков Дона", которые стоят -- как вы думаете, сколько? -- полтора целковых!..
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые -- Совр., 1859, No 11, отд. III, с. 84--97, без подписи. А. Г. Филонов окончил в 1855 г. Главный педагогический институт, был противником образовавшегося там добролюбовского кружка, распускал о Добролюбове сплетни (см.: VIII, 544). По окончании института направлен учительствовать в Новочеркасскую гимназию. Служивший в той же гимназии А. А. Радонежский писал Добролюбову, что Филонов "издает "Очерки Дона" <...> просит твоей пощады" (цит. по статье: Рейсер С. А. Н. А. Добролюбов и его товарищи в Главном педагогическом институте. -- Освободительное движение в России, вып. 3. Изд. Саратовского государственного университета, 1973, с. 18). Статья Добролюбова, конечно, не "месть" бывшему соученику. Критик продолжает в ней свои размышления о ходе русской жизни, о настоящем деле, о задачах нового поколения. Книгу А. Филонова он рассматривает как одну из "литературных мелочей", образец рутинной мысли и рутинного слога с претензией на столичный лоск, новизну.
Возможно, что статья Добролюбова с новым осуждением обломовщины стала одним из поводов для выступления А. И. Герцена "Лишние люди и желчевики" (1860). См.: Русская литература, 1986, No 3, с. 244. О статье Герцена см. наст. т., с. 767.
1 См. в наст. т. рецензию на "Пермский сборник". 2 Стихотворение В. А. Жуковского (1812).
8 Речь идет о статье "Что такое обломовщина?".
4 Цитата из стихотворения Некрасова "Песня Еремушке" (1858), одного из особенно любимых Добролюбовым. Он писал И. И. Бордюгову 20 сентября 1859 г.: "Выучи наизусть и вели всем, кого знаешь, выучить "Песню Еремушке" Некрасова, напечатанную в сентябрьском "Современнике". Замени только слово истина -- равенство, лютой подлости -- угнетателям; это опечатки... Помни и люби эти стихи: они дидактичны, если хочешь, но идут прямо к молодому сердцу, не совсем еще погрязшему в тине пошлости. Боже мой! Сколько великолепнейших вещей мог бы написать Некрасов, если бы его не давила цензура!.." (IX, 385). "Опечатки", о которых пишет Добролюбов, -- цензурные замены.
5 Анонимно изданные книги в стиле вульгарного романтизма и сентиментализма.
6 В. А. Вонлярлярский -- незначительный писатель, упоминается рядом с известным в 40-- 50-е гг. писателем В. А. Соллогубом, к произведениям которого Добролюбов относился отрицательно. См. примеч. 44 к статье "Темное царство".
7 Диссертация Н. Н. Булича -- "Сумароков и современная ему критика" (1854); диссертация А. А. Майкова -- "История сербского языка по памятникам, писанным кириллицей, в связи с историей народа" (1857).
8 Нарочитое сопоставление новочеркасского священника А. Оридовского и известного ученого Н. И. Пирогова, в 1859 г. выступавшего по вопросам воспитания. См. в т. 1 наст. изд. статью Добролюбова "О значении авторитета в воспитании" и примеч. к ней.
9 Н. А. Миллер-Красовский в "Основных законах воспитания" (СПб., 1859) одним наказаниям предпочитал другие и приводил пример, как один наставник якобы "вылечил" от упрямства мальчика "тремя пощечинами". Это "открытие" было высмеяно в петербургской прессе, в том числе в рецензии Добролюбова (см. в наст. т. с. 300), в фельетоне В. Курочкина "Педагогическое нововведение (письмо в редакцию в стихах и прозе)" (Искра, 1859, No 25). Во второй своей рецензии на книгу Миллера-Красовского (в "Журнале для воспитания") Добролюбов называет ее автора "рыцарем трех пощечин" (V, 235).
10 В статье приводятся письма атамана Ефремова, сложенные в его честь акростихи панегириста XVIII в., материалы о его аресте по указанию Екатерины II и др. Эти документы попали в руки А. Филонова от одного из потомков атамана Ефремова.
11 См. рецензию Добролюбова "Великие Луки и Великолуцкий уезд. Заметки Михаила Семевского" (Совр., 1858, No 1; II, 199--203).
12 Из стихотворения А. С. Пушкина "19 октября" (1825).
13 О Е. Дыммане см. в наст. т. статью Добролюбова "Новый кодекс русской практической мудрости".
14 Примитивное произведение романтического толка: "Геройство и любовь, или Замок на берегах Дона, российско-исторический роман" (М., 1845).