Р. Хэар.
Как же решать моральные вопросы рационально?1
Охватив взором тот путь, который прошла за последние полвека философия морали (а также права), мы можем заметить, что весь он вымощен последствиями одной фундаментальной ошибки. Я заметил эту ошибку почти с самого начала своих занятий моральной философией, и с тех пор стараюсь разъяснить ее людям, - правда без особого успеха. Позвольте мне предпринять еще одну такую попытку.
Ошибочно считать, будто разум проявляет себя только через познание, то есть установление фактов или открытие истины. Существование практического разума наряду с теоретическим было несомненным для Канта; такова же точка зрения Аристотеля, о чем ____________________ 1 Данная статья первоначально была
напечатана на итальянском зыке в кн.:
Etica e diritto: le vie della
iustificazione razionale / Ed. E.
Lecaldano. Rome, 1985. Настоящий перевод
выполнен с первого английского издания в
журн.: Critica. 1987. N 18, сверен с
последним изданием: Hare R. Essays in
Ethical Theory. Oxford, 1989. P. 101-112,
в соответствии с которым внесены
незначительные авторские изменения
текстуального характера. - Ред.
15 свидетельствует его концепция фронезиса, или практической (в отличие от теоретической) мудрости. Ныне же в философии господствует мнение, согласно которому быть рационалистом в понимании морали - значит непременно быть дескриптивистом (то есть верить в то, что существуют моральные факты, которые подлежат познанию). Эта почти всеобщая ошибка влечет за собою самые пагубные для современной моральной философии последствия, о чем и пойдет речь в моей статье.
Одним из следствий указанной ошибки является то, что она мешает разглядеть, в чем состоит действительная рациональность морального рассуждения. Причина здесь проста. Если считать, что единственной функцией разума является открытие фактов, то, очевидно, условием рациональности морального размышления будет признание моральных суждений разновидностью суждений фактуальных, или дескриптивных. Однако обе возможных теории, которые могли бы дать такое истолкование моральных суждений, оказываются тупиковыми, поскольку приводят (каждая по-своему) к релятивизму, полностью неприемлемому для большинства сторонников этих "объективистских" воззрений. Ниже я объясню, как это происходит. С другой стороны, если кто-то делает указанную ошибку, но в то же время понимает, что моральные суждения не являются (или, во всяком случае, являются не только и не прежде всего) констатацией факта, он придет тогда к совершенно иррационалистическому взгляду на мораль: он будет вынужден признать, что, поскольку единственно 16 возможной функцией разума является открытие фактов и поскольку никаких моральных фактов, подлежащих такому открытию, не существует, то, следовательно, разум не может быть употреблен для их установления; поэтому они должны быть отнесены к сфере иррациональнх эмоций, или страстей (passions), как их называл Юм.
Тем, кто занимает первую из указанных позиций (согласно которой моральные суждения устанавливают факты и потому могут быть рациональными), делятся на две главные школы. Это, во-первых, различные так называемые "натуралистические" теории. Отличительная черта их в том, что моральные суждения рассматриваются ими эквивалентными по смыслу фактуальным констатациям обычного неморального типа. Отсюда следует, что эти суждения могут быть получены любым методом, пригодным для открытия обычных фактов. Найти убедительные примеры таких теорий трудно. Простой пример - теория, утверждающая, что "правильный поступок" означает то же самое, что "поступок, доставляющий максимум удовольствия", и что выражение "максимализация удовольствий" представляет собой описание эмпирически наблюдаемых свойств поступков. (Вероятно, эта теория никогда не высказывалась в столь простой форме, хотя у Дж. Милля и особенно у Бентама можно встретить отдельные замечания, позволяющие предположить, что они придерживались данной теории). Никакая натуралистическая теория не смогла найти убедительных доказательств своей правоты, однако это обстоятельство и сейчас не удерживает многих людей от заявлений, будто моральные суждения констатируют факты
Во-вторых, имеются разного рода "интуитивистские" теории, согласно которым моральные суждения действительно суть констатации фактов, но эти "факты" таковы, что они недоступны для обычных методов познания, а постигаются лишь с помощью особого морального мышления. Столь прямолинейный интуитивизм должен быть неприемлемым для многих современных философов, однако внимательный анализ их аргументов показывает, что в критический момент они нередко обращаются к бездоказательной интуиции (называя ее иногда "моральным убеждением"). Так поступают, например, Дж.Роулс, Р.Нозик, Р.Дворкин, Б.Уильямс и С.Хэмпшир. Боюсь, мы должны добавить к этому ряду и Х.Патнэм2. Эти авторы делают ставку на свою способность распознать моральную истину непосредственно, используя силу морального познания, и при этом полагают, что все исследователи должны прийти к одинаковым заключениям. Однако это явная ошибка, о чем говорит, например, то, что Роулс и Нозик получают диаметрально противоположные результаты, отправляясь каждый от собственной интуиции. Однако для того, чтобы найти тех, кто действительно разделяет интуитивистские взгляды, мы должны обратиться к ученым предыдущего поколения, таким как У.Росс и Д.Причард. И все же можно сказать, что сегодня ____________________ 2 См.: Putnam H. Rationality in Decision
Theory and in Ethics // Critica. 1987.
N 18. 18 большинство философов-этиков, во всяком случае в англоязычных странах, являются "тайными" интуитивистами.
Те, кто стоят на противоположной позиции в рамках данной дилеммы, то есть говорят, что моральные суждения не являются констатацией факта и что поэтому моральное суждение не может быть рациональной деятельностью, - это, главным образом, эмотивисты, например, Хегерстрем, Карнап, Айер и Стивенсон. Сейчас их точка зрения не очень популярна, и главным образом потому, что те, кто отрицает фактуальный характер моральных суждений, освободились от ошибки, о которой я говорил, и пришли к выводу, что отказ от познания "моральных фактов" не означает, будто моральное мышление следует считать иррациональным. Но людей, понимающих это, пока еще довольно мало. Гораздо чаще встречаются их оппоненты (из числа тех, кто допускает существование моральных фактов), не согласные с их отказом от иррационализма, ибо эти оппоненты, будучи жертвами указанной выше ошибки, не видят возможности для построения такой рационалистической теории, которая одновременно не была бы фактуалистской и дескриптивистской.
Теперь я объясню, как и обещал, каким образом обе разновидности фактуализма терпят крах, направляясь - каждая собственным путем - к релятивизму. Я начну с натуралиста. Предположим, он утверждает, что фраза "Х (некоторый поступок) неправилен (wrong)" означает то же самое, что "Х есть F", где "F"выступает как некоторый фактуальный и дескриптивный предикат; так что утверждение "X есть F" может
19 быть проверено с помощью какой-либо обычной процедуры, удостоверяющей факты. Представим теперь,. что другой человек расходится с ним по какому-то фундаментальному нравственому вопросу. Предположим, например, что "F" означает "не доставляющий максимум удовольствия". Тогда один из этих двоих будет считать, что все поступки, которые не дают максимального удовольствия, неправильны, а другой - что некоторые из таких поступков правильны. Первый, натуралист, будет утверждать, что его мнение является истинным по определению, так как "неправильный" как раз и означает "не доставляющий максимума удовольствия". Второй, однако, не позволит так легко себя победить. Поскольку, по его мнению, имеются такие поступки, которые не дают максимального удовольствия и все же не являются неправильными, он не станет употреблять слово "неправильный" там, где оно, как в данном случае, логически неуместно.
Встает вопрос, кто из двоих корректно употребляет слово "неправильный". Предположим, они намерены решить этот вопрос способом, который кажется единственно возможным, - путем лингвистического анализа, т.е. путем выявления тех значений, в которых выступает интересующее их слово в живом языке. Может случиться так, что люди, составляющие данную языковую общность, делятся на две группы, в одной из которых слово "неправильный" означает "не доставляющий максимума удовольствия" (т.е. в "натуралистическом" смысле), в другой же группе это слово употребляется в каком-то другом значении (или значениях). Задача 20 исследования состоит в том, чтобы определить относительную величину этих двух групп. Исследователи уже заранее знают, что обе они пусты, так как один из спорящих принадлежит к первой группе, а другой - ко второй.
Представители первой группы полагают, что любой поступок, не направленный на достижение максимального удовольствия, является неправильным, представители же второй группы так не считают. В чем суть этого расхождения? В разном понимании (и разном употреблении) слова "неправильный"? Очевидно, нет. Речь идет о моральном расхождении относительно существа дела между двумя группами людей. Однако натуралист видит здесь лишь вербальные несовпадения, и эта точка зрения влечет за собой определенные последствия для самого натурализма.
Почему я говорю, что натурализм приводит к всеразрушающему релятивизму? Предположим для простоты (ибо на аргументацию это никак не повлияет), что обе рассматриваемые группы людей достаточно многочисленны и географически отделены друг от друга. Всякий, кто живет южнее определенной широты в пределах данной страны, считает неправильным все, что не ведет к максимальному удовольствию, а все живущие севернее этой широты не согласны с таким утверждением. Согласно натуралисту, первые мыслят именно так, как и должны мыслить, ибо слово "неправильный" у них означает "не доставляющий максимума удовольствия". Если кто-то живущий севернее этой критической линии захочет перебраться в южную часть страны и будет вынужден для общения со
21 своими новыми соседями научиться говорить в точности так как говорят они, ему придется употреблять слово "неправильный" в другом значении, то есть называть неправильным все то, что не доставляет максимального удовольствия.
Имеются две возможные интерпретации происходящего. Одна из них несовместима с натурализмом: это та, которую я только что изложил и которая, очевидно, правильна. Она состоит в том, что отмеченное разногласие является не просто лингвистическим, это важное моральное разногласие. Натуралист не может этого признать. Он должен будет сказать, что здесь имеет место именно лингвистическое расхождение и что население южной части страны обозначает словом "неправильный" то, что не дает максимального удовольствия. Что он скажет о людях, живущих на севере, я не знаю. Возможно, он скажет, что они придают данному слову несколько другой смысл, или что они ошибочно употребляют его в неподходящем контексте; но если это слово вполне адекватно выражает соответствующую мысль, то трудно понять, как он смог бы примириться с этим фактом. Он находится в той же ситуации, что и американцы, полагающие, будто англичане неправильно применяют [для обозначения адвоката] слово "solicitor" вместо принятого в Америке слова "attorney". Англичане справедливо возразят, что это их дело, как использовать в своей стране то или иное слово, и кто такие американцы, чтобы предписывать им какое-то другое словоупотребление?
Но что бы ни говорил натуралист о людях на севере, он уверен, что северянин, 22 переехавший на юг и овладевший языком южан, станет считать "неправильным" все то, что не ведет к максимальному удовольствию. Это и есть релятивизм, в котором, как я уже говорил, натурализм неизбежно увязнет. Дело в том, что он отождествляет моральные представления со значениями моральных слов, вследствие чего мы оказываемся вынужденными принять моральные воззрения тех, кто употребляет соответствующие слова. В противном случае мы совершим лингвистическую ошибку. Выбранный пример слишком прост. Но даже если взять более сложный, изощренный образец натуралистического рассуждения, легко увидеть, что дело будет обстоять точно так же: моральные разногласия редуцируются к лингвистическим расхождениям, и в результате мы вынуждены принять моральные воззрения тех, на чьем языке мы говорим.
Теперь я перехожу к интуитивистам, чья доктрина ведет к релятивизму несколько другого сорта. Здесь мы также должны начать с ситуации морального расхождения. Предположим снова, что два народа не имеют единой позиции по поводу важных нравственных проблем. С точки зрения интуитивиста, каждый из них опирается на собственную моральную интуицию, а поскольку между ними нет согласия, выходит, что один из них пользуется своей интуицией неправильно. Ясно, во всяком случае, что оба имеют моральные убеждения, к которым и апеллируют интуитивисты. Убеждения могут быть одинаково сильными, так что обе стороны могут заявить: "Я знаю, что я прав". Вопрос в том, располагает ли интуитивист таким методом, который позволил
Поставим вопрос иначе: будем считать, что нет никаких споров относительно феномена моральной жизни между этим интуитивистом и тем, кто считает, что нравственные убеждения суть просто чувства и установки. Этот второй может сказать, что дискутирующие по поводу нравственных проблем имеют разные установки или испытывают разные чувства по отношению к предмету дискуссии. Если интуитивист не сможет предложить никакого способа для различения правильных и неправильных убеждений, будет ли его теория сколько-нибудь заметно отличаться от точки зрения того человека, который рассуждает об установках и чувствах? Я не могу увидеть здесь разницы.
Возможно, интуитивист на это ответит, что интуиция или убеждения, к которым он апеллирует, суть не просто какие-то убеждения, которые есть у любого, но убеждения хорошо воспитанных в моральном отношении людей. Если это так, то один из наших диспутантов должен оказаться морально плохо воспитанным. Но какой из них? Нетрудно найти примеры различий между людьми, сформированными в разных системах культуры. Так, во многих общинах Индии мясоедение считается неправильным, дурным делом, и когда дети достигают определенного возраста и начинают задавать вопросы на этот счет, им стараются внушить мысль, что есть мясо - грех. И наоборот, для большиства людей на Западе мясоедение совершенно легитимно. Что скажет 24 интуитивист о споре людей, представляющих эти две культуры? Нельзя сомневаться ни в прочности их убеждений, ни в том, что эти убеждения сложились в результате воспитания. Но какое именно воспитание следует считать хорошим? Интуитивист не в состоянии ответить на этот вопрос.
Та же самая трудность возникает и на более высоком уровне теоретического анализа. Интуитивист, обычно именующий себя когнитивистом или реалистом, станет утверждать, что моральные качества по своему статусу не отличаются от чувственно воспринимаемых качеств вроде "красноты". Тот, кто научился адекватно употреблять слово "красный" и имеет нормальное зрение, легко может выделить красные предметы среди прочих; и точно так же тот, кто адекватно использует слово "неправильный" и обладает нормальными моральными реакциями, в состоянии разобраться, какие именно поступки являются неправильными. Но если мы спроецируем эту теорию на дискуссию о мясоедении, то встретимся с серьезными затруднениями. Оказывается, участники спора имеют разную реакцию на мясоедение. Какая из этих реакций является нормальной? Если бы подобный спор возник по поводу "красноты" какого-то предмета, мы сказали бы, что один из диспутантов либо не различает цвета, либо неверно употребляет слово "красный". Но в случае разногласий относительно "неправильности" (wrongness) интуитивист (в отличие от натуралиста) не скажет, что спор носит лингвистический характер; он скажет, что здесь все дело в различии моральных реакций. Следуя своей теории, он вынужден заявить, что одни из
Ясно, однако, что "краснота" и "неправильность" - совершенно разные вещи. Это видно из того, что моральные разногласия мы обычно не считаем следствием словесных ошибок или "нравственной слепоты"; мы просто говорим, что стороны расходятся в моральных вопросах. О способах разрешения моральных споров речь пойдет дальше. Пока же уясним для себя, что данная ситуация не тождественна той, когда спорят по поводу восприятия красного цвета. Если человек утверждает, что некоторый нормально освещенный предмет является красным, в то время как все другие находящиеся здесь люди считают иначе, то он вынужден допустить, что не знает значения слова "красный" или ошибочно его применяет. Перед лицом всеобщего несогласия он должен отказаться от своего первоначального утверждения. Однако тот, кто заявляет о "неправильности" мясоедения, может придерживаться своего мнения даже если никто с ним не согласиться; ему незачем предполагать, будто он не понял слово "неправильный" или что у него испорчен механизм морального восприятия. Он употребляет слово "неправильный" в том же значении, что и все (иначе оно не годилось бы для выражения обсуждаемого разногласия). Он просто считает неправильным то, что остальные не считают неправильным (при одинаковом понимании смысла этого слова). Должны ли вегетарианцы принять воззрение других людей потому 26 только, что сами они составляют меньшинство?
Заметим, что на Западе вегетарианство вначале привлекало к себе очень мало людей, теперь же их становится все больше и больше. То же можно сказать и о пацифистах. Вправе ли мы заявить, что на какой-то стадии существования этих движений (когда они составляли незначительное меньшинство) с их позицией вовсе не следовало считаться? Вот это и был бы настоящий релятивизм.
То, что и натурализм, и интуитивизм, пытаясь осмыслить природу моральных споров, вместе оказываются в релятивистском тупике, не является случайным. В обоих случаях главная причина одна и та же. Она заключается в том, что обе эти теории ищут основания морали в чем-то относительном и преходящем, связанном лишь с определенной частной культурой. Натуралист находит такое основание в сложившемся словоупотреблении, то есть правильность морального суждения он ставит в зависимость от точного употребления моральных слов. А поскольку между разными культурами неизбежны языковые различия, получается, что наша моральность связана с культурой того народа, на языке которого нам приходится говорить. Итуитивист, в отличие от натуралиста, видит основание морали в нравственных убеждениях людей. Но ведь убеждения зависят от воспитания, а оно, в свою очередь, определяется условиями места и времени. Так что и здесь отсутствует прочный фундамент, на котором могла бы базироваться мораль.
Насколько я понимаю, возможны всего две формы дескриптивизма, каковыми и являются натурализм и интуитивизм (хотя, конечно,
27 есть множество ученых, чья позиция настолько расплывчата, что их трудно причислить к какой-либо определенной школе). Поэтому, я полагаю, можно уже задать и такой вопрос: не следует ли нам в поисках моральной рациональности вообще отбросить дескриптивизм? И если мы это сделаем, то сможем ли предложить такую форму не-дескриптивизма, которая помогла бы в этих поисках? Во многих своих работах я уже давал утвердительный ответ на этот вопрос. Тот, кто не следил за дискуссиями на эту тему, наверное, будет удивлен, узнав, что не-дескриптивист может быть рационалистом; но его удивление можно объяснить тем, что он является жертвой ошибки, о которой я говорил выше. Думаю, Кант на моей стороне.
Итак, допустим, что мы раз и навсегда отказались видеть в моральных суждениях простые констатации фактов и отправились на поиски рациональной формы недескриптивизма. В каком случае мы могли бы подкрепить рациональные моральные аргументы? Как я отмечал в своих работах, первое, что мы должны сделать - это уяснить значение моральных слов и понятий. Это позволило бы нам овладеть теми логическими правилами, которые регулируют моральное мышление, ибо понять слово - значит понять скрытый смысл соответствующего высказывания. Однако, моральные слова обладают не дескриптивным, а, главным образом, перспективным значением (meaning). Это значение никак не сязано с истинностным статусом высказываний, содержащих соответствующие слова. Сказать о некотором поступке, что он неправильный - это то же 28 самое, что осудить или запретить его. Но здесь те, кто совершает дескриптивистскую ошибку, спросят: если моральные слова имеют указанное значение, то как возможно вообще какое бы то ни было моральное рассуждение? Я попросил бы их немного потерпеть.
Когда мы интересуемся, является ли какойто поступок неправильным, мы, по сути, желаем знать, следует ли его избегать. Но этим вопрос не исчерпывается. Нас интересует также, является ли данный запрет универсальным, то есть распространяется ли он на все подобные ситуации; иными словами (если использовать выражение Канта), можно ли этот запрет представить в качестве всеобщего закона. Подобным же образом, когда мы спрашиваем, является ли какой-то поступок обязательным, мы фактически имеем в виду также и то, можно ли рассматривать данное требование как универсальный закон. Следуя кантовской традиции, я пытался доказать в одной из своих работ, что требование универсальности наших моральных суждений накладывает весьма суровый оттенок принудительности на те универсальные прескрипции, которые мы принимаем. Возьмем простой пример: если бы я должен был выдвигать одни только единичные предписания (singular prescriptions), возможно, я "предписал" бы себе отнимать пищу у других людей, будь у меня такие наклонности и достаточная физическая сила. Но если меня спросить, готов ли я рекомендовать такие действия для всех и всегда, влючая и те случаи, когда я сам выступаю в роли жертвы, я решительно отвечу "нет". Рассуждая подобным образом, мы сформулируем универсальный принцип, осуждающий такое