Вспоминая слова М.В. Ломоносова в «Разсужденіе о старомъ и новомъ слогѣ Россійскаго языка», А.С. Шишков, ссылаясь на столь безоговорочно уважаемого реформатора, призывал остановить это бесцельное заимствование иностранного, это засилье экзотизмами, которое уже становится частью великого русского языка. Так, писатель, цитируя М. В. Ломоносова, обращал внимание, что в современный ему период «… вкрадываются, къ намъ нечувствительно, искажаютъ собственную красоту нашего языка, подвергаютъ его всегдашней перемѣнѣ, и къ упадку преклоняютъ…» те самые чужеземные слова. И именно эта «нечувствительность» возмущала А.С. Шишкова, ведь по мысли классика, уже и столь корректно не описать происходящие лингвистические изменения, а лишь определение «…вломились къ намъ насильственцо и наводняютъ языкъ нашъ, какъ потопъ землю…» - лучшая характеристика данных языковых явлений.17 Возвращаясь же к взглядам на истинные составляющие любой отчизны, писатель вспоминает и про воспитание, и про созидание в любом национальном языке, отмечая, как подвластны стали его современники французам-гувернерам. Как не готов русский человек, используя обилие красок и форм родной словесности создавать мир вокруг себя, и как нелепо и без лишних усилий он просто заимствует созданное уже кем-то лингвистическое начало.
Более того, разделяет А. С. Шишков и денотаты, которые описывает любой язык через свою систему символов, обращая внимание на две группы их составляющих. Так выделяет автор вещи видимые и невидимые, то есть постигаемые разумом. И если для описания первых еще можно опираться на языковые схожести и заимствования, то вот понятийный строй каждого языка уходит корнями в глубину национального опыта, в ментальность, в особенность мышления и мировосприятия, а от того просто нельзя представить себе двух совершенно схожих языков в определении этого неосязаемого пласта. В результате, писатель приходит к выводу о невозможности замещения подобных слов, а значит и бережное отношение к первозданной самобытности языка - есть великая ценность, способствующая сохранению всего национального сознания: «Всѣ извѣстныя намъ вещи раздѣляются на видимыя и невидимыя, или иначе сказать, однѣ постигаемъ мы чувствами, а другія разумомъ <…> но между сими различными каждаго языка словами, означающими одну и тужъ самую вещь, находится слѣдующая разность: тѣ изъ нихъ, кои означаютъ видимую вещь, хотя звукомъ произношенія и составляющими ихъ письменами различны между собою, однакожъ кругъ знаменованія ихъ на всѣхъ языкахъ есть почти одинаковъ <…> Напротивъ того тѣ названія, коими изображаются умственныя вещи, или дѣйствія наши, имѣютъ весьма различные круги знаменованій, поелику, какъ мы выше сего видѣли, происхожденіе словъ, или сцѣпленіе понятій, у каждаго народа дѣлается своимъ особливымъ образомъ. Въ каждомъ языкѣ есть много даже такихъ словъ, которымъ въ другомъ нѣтъ соотвѣтствующихъ…».18
Отрицал А.С. Шишков и невозможность русского языка передать какие-либо окружающие нас явления, выступая против аргументов своих оппонентов, видевших совершенно естественным и даже весьма полезным использование иностранных слов в роли тех самых недостающих частей пазла, без которых не удается создать всю полноту картины мира. Так, писатель считал: «Между тѣмъ, какъ мы занимаемся симъ юродливымъ переводомъ и выдумкою словъ и рѣчей, немало намъ не свойственныхъ, многія коренныя и весьма знаменательныя Россійскія слова иныя пришли совсѣмъ въ забвеніе; другія не взирая на богатство смысла своего, сдѣлались для не привыкшихъ къ нимъ ушей странны и дики; третьи перемѣнили совсѣмъ знаменованіе свое и употребляются не въ тѣхъ смыслахъ, въ какихъ сначала употреблялись. Итакъ съ одной стороны въ языкъ нашъ вводятся нелѣпыя новости, а съ другой истребляются и забываются издревле принятыя и многими вѣками утвержденныя понятія: такимъ то образомъ процвѣтаетъ словесность наша и образуется пріятност…».
Много рассуждая о русском языке, приводя весьма весомые аргументы, А.С. Шишков, конечно же, нашел отклик в сердцах своих современников и уже наряду с Г.Р. Державиным, И.А. Крыловом, Н.И. Гнедичем, А.А. Шаховским создал целый кружок в 1811 г., назвав его «Беседа любителей русского слова». Однако, несмотря на полемику длиною более чем в десять лет, А.С. Шишкову не удалось заручиться расположением авторитетного критика В.Г. Белинского. Так метр своего дела полагал, что изменение в течение языка и есть его развитие. Как живой организм он существует и по строгим законам грамматики, и по собственным «прихотям», принимая порой и весьма нелогичные обороты: «Шишков не понимал, что кроме духа, постоянных правил, у языка есть еще и прихоти, которым смешно противиться; он не понимал, что употребление имеет права совершенно равные с грамматикою и нередко побеждает ее, вопреки всякой разумной очевидности...».19 Так же В.Г. Белинский напоминал о первостепенной роли языка для любой народности, говоря, что именно передача смысла, номинация явлений - есть главные функции любой словесности: «Какое бы ни было слово, свое или чужое, лишь бы выражало заключенную в нем мысль, - и если чужое лучше выражает ее, чем свое, давайте чужое, а свое несите в кладовую старого хлама. У нас не было поэзии, как не только непосредственно, но и в сознании народа существующего понятия, - и потому, когда это понятие должно было ввести в сознание народа, то должно было ввести в русский язык и греческое слово поэзия…».
Поддерживая мысль А.С. Шишкова о самобытности, индивидуальности всякого языка, В.Г. Белинский все же вспоминал и о единой колыбели всего человеческого, а по тому считал необходимым «…между народами размен понятий, а следовательно, и слов...». Мысль же А.С. Шишкова о создании новых слов для каждого понятия, не нашедшего отклика в современной языковой системе, критик видел утопичной. Не отрицая всей привлекательности данной идеи, В.Г. Белинский уступал более реалистичным взглядам место в данной полемике, отмечая и некую таинственную зависимость неизвестного до сего момента понятия от его инородной лексической оболочки. «Вообще идее как-то просторнее в том слове, в котором она родилась, в котором она сказалась в первый раз; она как-то сливается и срастается с ним, и потому выразившее ее слово делается слитным, сросшимся, становится непереводимым…».20
Однако, несмотря на все споры и мнения, А.С. Шишков оставался приверженцем своих изначальных идей. Слог его произведений был сложен, самобытен и полон маркированной лексики. Говоря же о героях- иностранцах, можно отметить, что писатель просто не давал возможности таким героям излагать свои мысли. Ни прямой речи, ни сторонней ее характеристики другими героями не встретит читатель в творчестве автора. Что несопоставимо, конечно, с обилием идиоматики русской речи в строках писателя.
Завершая анализ генезиса образа героя-иностранца на примере творчества
А.С. Шишкова, можно подвести краткий итог, что основной идеей в создании таких
литературных персонажей писатель видел прямой дидактический аспект, построенный
на антитезе образов русского человека и человека чужой стороны.
Противопоставляя особенности поведения, культуры, понятий о моральных и
этических нормах, автор стремился показать, сколь достоин и самобытен русский
человек в своих проявлениях и жизненных установках. Сколь богат и ценен
народный опыт в становлении личности любого русского человека, и как строится
этот особенный мир на любви к русской словесности, важности должного воспитания
и уважении к религии. И пусть, опираясь на истоки народности в русской
фольклористики, А.С. Шишков упускал отличные от его взглядов приемы «языкового
обезличивания» героев, некий сюжетный мимесис и скорее сравнительные приемы в
изображении иностранцев, именно благодаря безапелляционности его образов
читатель с легкостью проникается патриотическим духом творчества писателя,
который теплом отзывается в национальной памяти каждого.
Продолжая анализ генезиса образа героя-иностранца в русской литературе XIX века, перейдем к творчеству выдающегося научного деятеля, историка, литературоведа, писателя, Н.М. Карамзина. Нельзя не вспомнить имя Н.М. Карамзина, говоря о языковой реформе и той полемике между его союзниками и приверженцами взглядов А.С. Шишкова, которая разразилась еще в XVIII веке. Более того, было бы неверно услышать лишь одну из сторон в этом непростом вопросе. Поэтому прежде чем обратиться к произведениям автора в поисках тех средств, которые использовал он для изображения героев-иностранцев, познакомимся с мыслями Н.М. Карамзина о родном языке, а главное с истоками их формирования.
Рассуждая о роли языка в целом, автор писал: «Истинное богатство языка состоит не во множестве звуков, не во множестве слов, но в числе мыслей, выражаемых оным. Богатый язык тот, в котором вы найдете слова не только для означения главных идей, но и для изъяснения их различий, их оттенок, большей или меньшей силы, простоты и сложности. Иначе он беден; беден со всеми миллионами слов своих <…> в языке, обогащенном умными авторами, в языке выработанном не может быть синонимов; всегда имеют они между собою некоторое тонкое различие, известное тем писателям, которые владеют духом языка, сами размышляют, сами чувствуют, а не попугаями других бывают»21.
Из приведенной выше заметки Н.М. Карамзина «О богатстве языка», мы можем сделать вывод, что, несмотря на большую расположенность автора к возможным заимствованиям в языке, Н.М. Карамзин отнюдь не говорил о бездумном подражании иностранным языковым системам, не видел каких-либо мнимых эталонов в чужом языковом строе. Напротив классик не отрицал важность тонких черт, оттенков в языке каждой национальности, которые А.С. Шишков соотносил как описание «вещей мысленных». Отсюда следует, что неверны были аргументы А.С. Шишкова против реформаторских идей Н.М. Карамзина, ведь по сути оба литературных деятеля отдавали должное той самой народной самобытности русской словесности, пытаясь сохранить всю полноту ее и красочность. Говоря же об идеях Н.М. Карамзина, стоит заметить, что основной целью для ученого было создание тех литературных языковых норм, которые передавали бы картину своей эпохи. Как отмечал В.Г. Белинский:
«Ломоносовский период русской литературы был сменен карамзинским <...> это было шагом вперед: язык приблизился к языку живому, общественному...».22 В этих неологизмах, варваризмах и экзотизмах намного шире отражалась настоящая ментальность русского народа его времени, и уже на фоне иных взглядов, иных мыслей, иных веяний в самом русском обществе, эти ранее чуждые нам слова выступали истинными представителями современности, что подтверждает и В.Г. Белинский: «Время и разум решили дело в пользу реформы Карамзина…».23
Вспомним же о языке как о динамичной, открытой системе, для которой изменения - это совсем не приговор, не завершение существования, не отказ от принципов и традиции, а вечное непрекращающееся развитие. Движение вперед. Так представляется комичным соседство церковно- славянской лексики с «молодым повесой» одетым на английский манер «…как денди лондонский…»24. История развития языка показала, что такая гибкая позиция оказалась более жизнеспособной. Получив поддержку литературного образования АРЗАМАС, самого В.Г. Белинского, реформа литературного языка воплотилась в жизнь и лишь дала толчок к еще большому развитию русского слова. «Эти люди не понимают, что русский язык после Карамзина шел не назад, а вперед, и шел быстро, а потому и ушел далеко. Заслуги, оказанные русскому языку Карамзиным, огромны - чему лучшим доказательством служит то, что только с легкой руки Карамзина русский язык получил свойство быстрой усовершаемости…».25
В каждом новом начинании, в каждой реформе, каждой новации есть свои недостатки, двойственные выводы и ошибочные решения. Не избежал их и Н.М. Карамзин. Много уделил внимания ученый грамматическому строю языка, много фразеологии, упустив из виду при этом вопрос идиоматичности родной словесности, ее истории и корней, простой речи. Однако именно его достижения оставили свой след в литературном языке современности, именно он задал направление развитию языкового строя, именно его имя встало в один ряд с именем М.В. Ломоносова.
Проанализируем ниже, как Н.М. Карамзин, периодически обвиняемый в излишнем подражании западу, а в частности французской грамматике, воплощал в творчестве изучаемый нами образ героя-иностранца. Определим, какие художественные средства выбирал классик для его создания, и есть ли в них выражение субъективной авторской позиции. Так, рассматривая лирику Н.М. Карамзина, мы встретим множество примеров, где писатель использует образы античных философов, политиков, ученых как некие эталоны, сравнивая их с современной ему действительностью. Изображая достоинство мысли, деяний того или иного героя античности, классик описывает через эти образы сколь доблестен и равен им российский государь, сколь смел и храбр воин, сколь раскошен и благоустроен город. В произведении «На торжественное коронование его императорского величества Александра I» полном возвышенного, хвалебного, торжественного пафоса Н.М. Карамзин соотносит мудрость императора с широтой ума Антонина, а красоту и рациональность убранства русских городов с великими Афинами.
«…Ты дни дарами блага числишь, Как древле мудрый Антонин…»
«…Искусство украшает грады; Везде с богатством виден вкус. Везде Афины - вертограды Для Феба и любезных муз…»
«…У нас Астрея! восклицаю, Или воскрес Сатурнов век!.. Ответу Клии я внимаю:
Однако не только похвала выступает единственной мотивировкой для появления образов иностранцев в поэзии Н.М. Карамзина. Автор обращается к сравнительным образам общепризнанных исторических деятелей, говоря и о личностных характеристиках человека, о нравственном уровне своих современников, обличая пороки общества, слабости, недостатки. В «Гимне глупцам» ратуя за просвещение всего народа, Н.М. Карамзин вспоминает Сократа, сравнивает современное ему мышление людей с мыслью Гераклита, снова изображая чужеземных героев как некий пример для подражания.
«…Когда Сократ, мудрец славнейший, Но в славе всех других скромнейший, Всю жизнь наукам посвятив…»
«…С умом все люди - Гераклиты И не жалеют слез своих;
Глупцы же сердцем Демокриты: Род смертных - Арлекин для них!»27
Неверным же будет столь односторонне воспринимать произведения Н.М. Карамзина, видя в них лишь восхищение иностранными героями прошлого. Отнюдь не это слепое подражательство как ответ на поставленные в своем творчестве проблемы передает своему читателю автор, крайне часто именно историческая, объективная реальность ведет мысль Н.М. Карамзина и именно порой безапелляционность фактов былых времен придает образу иностранца особенные отличительные черты. Как мы знаем из биографии классика, именно XIX век стал для него периодом углубленного изучения истории. Карамзин-историк старался говорить уже не столь под властью литературной музы, сколь опираясь на реальные исторические источники и документы. Отсюда уже в своей «Песни воинов» и «Освобождении Европы и славе Александра I» герои-иностранцы выступают в его творчестве во всевозможных ипостасях, исходя из своих реальных деяний. Здесь и появляется тот синтез, та интеграция истории и литературы, которая станет отличительной чертой его персонажей. Автор может ругать французского императора за слепое коварство и тщеславие, может вспоминать великих воинов других государств, не павших духом перед угрозой врага. Может сравнить русского героя с героем периода римских завоеваний, может противопоставить его же доблестные поступки трусости европейских солдат времен войны 1812 г.
«…Не торжествуй, о Галл надменный! Твоя победа неверна:
Се росс, тобой не одоленный!...»
«…Не знают россы вероломства И клятву чести сохранят:
Да будет мир тому свидетель! За галла весь ужасный ад -
За нас же бог и Добродетель!»28
«…Ничто Аттилы, Чингисханы, Ничто Батыи, Тамерланы
Пред ним в свирепости своей…»
«…Еще в Европе отдаленной Один народ благословенный Главы под иго не склонял, Хранил в душе простые нравы, В войнах издревле побеждал, Давал иным странам уставы, Но сам жил только по своим, Царя любил, царем любим…»
«…Колосс Наполеон падет
К ногам царей: свободен свет!»29
Что же касается прозы Н.М. Карамзина с 1802 г. по 1826 г., в ней так же прослеживается заметный отпечаток научной исторической деятельности писателя, ведь в большинстве своем именно в роли реально существовавших исторических личностей выступают в его эпосе герои-иностранцы. Их образы передаются в параллели с их достижениями, теми возможно чуть шаблонными, возможно стереотипными, а часто и общепринятыми для любой нации, любого периода значимыми, отличительными качествами их личностей. То есть можно сказать, что, несмотря на сентиментализм своего творчества, эти детали прошедшей действительности представлены в реалистическом ключе Н.М. Карамзиным, без лишней образности, художественного вымысла и иных прикрас. Так, например, в неоконченном романе «Рыцарь нашего времени» мы встречаем лишь отсылки, легкие отступления о героях-иностранцах, где на первый план выходят персонажи древности: Аристотель, Гораций, Эзоп.
«Нет, нет! Клянусь Аполлоном, что я мог бы набрать довольно цветов для украшения этой главы <…> мог бы, не нарушая ни Аристотелевых, ни Горациевых правил, десять раз переменить слог, быстро паря вверх и плавно опускаясь вниз <…> была Езоповы "Басни": отчего во всю жизнь свою имел он редкое уважение к бессловесным тварям, помня их умные рассуждения в книге греческого мудреца, и часто, видя глупости людей, жалел, что они не имеют благоразумия скотов Езоповых…»
Упоминание таких иностранных образов создает некий диссонанс при прочтении художественной прозы Н. М. Карамзина, что приводит читателя, в своего рода, замешательство, так как эмоциональный накал, интерес к фабуле произведения уходит на второй план. Словно вырывая нас и созданного творческого мира, автор, казалось бы, с одной стороны сближает своих героев с реальными людьми, однако с другой стороны, непрекращающийся диалог читателя и автора не позволяет в должной мере погрузиться в описываемую писателем проблему, не дает должного сопереживания, соединения, синтеза персонажа и читателя. Таким образом, вопрос дидактичности иностранных образов в прозе Н.М. Карамзина, а главное создание образа чужеземца как героя резонера вызывает сомнение. Иногда имя великого деятеля упоминается, словно присказка рассказчика, иногда автор лишь выказывает свое уважение герою. Неизменным остается лишь некое беспристрастное, интегрированное и насколько возможно для человека объективное суждение о персонаже, исходя из его жизненных позиций, достижений, вклада в мировое развитие.