Не столько средневековая схоластическая мысль, сколько новоевропейская философия вынуждена была довольствоваться ролью второй скрипки в деле постижения истины. Ясно, что новоевропейская наука есть внутрифилософское явление. Однако сама философия уже ослеплялась все более поразительными научными открытиями. Она уже осознает себя как некое всеобщее наукоучение, призванное открыть a posteriori и конституировать a priori принципы или основоположения науки как mathesis universalis. Но точные науки в своем продвижении не нуждались ни в каком наукоучении, ни в какой теории познания, поскольку наука нуждалась не столько в философах, сколько в своих собственных теоретиках. Ориентировалась ли философия на постижение природы или на постижение человека и истории как реальности, в любом случае она стремилась понять действительность или «примириться» с ней, поскольку она формировалась уже вне философской мысли как таковой. Ни в какой другой области человеческий дух не поплатился за новоевропейский прорыв к действительности и к ее преобразованию так, как в сфере философской мысли и религиозной веры. Само мышление понимается уже как деятельность, а не как созерцание, поэтому принцип деятельности возвышается над всеми другими человеческими способностями. Этому способствует также понятие истины как достоверности, которое становится определяющим для всей новоевропейской традиции. Картезианское сомнение осуществлялось во всей своей универсальности и радикальности такими мыслителями как Паскаль и Кант в своей критической философии, как Кьеркегор и Ницше.
Новоевропейское перевертывание соотношений между vita contemplativa и vita activa выдвинуло на первый план деятельность, которая характерная для homo faberґa, т.е. делание, изготовление и создание. Научный прогресс теперь тесно связан с изготовлением новых инструментов и аппаратов, т.е. с первой промышленной революцией. После мысленных экспериментов Галилея возникает убеждение, что только с помощью эксперимента и опыта возможно познание истины. Экспериментирование предполагает развитие техники, которая обретает свою основу в науке как свободном исследовательском предприятии. Эксперимент изготовления присущ любому эксперименту, поскольку в такого рода действии уже заранее продуцируются и подготавливаются феномены, подлежащие изучению. Само экспериментательство есть уже особый способ фабрикации. Скрытой предпосылкой новоевропейской философии является убеждение, что человек способен знать только то, что может сам сделать. Вещи природного порядка не сделаны человеком, но мы способны познать их суть, если будем пытаться воспроизводить и имитировать процессы, в ходе которых они первоначально возникли. С традиционных вопросов «что» и «почему» нечто есть акцент переносится на то, «как» и «каким образом» нечто есть. Вопрос о том, как нечто возникает и существует, проистекает из убеждения, что только из экспериментирования можно получить решение вопроса «как».
В период Нового времени никто не мог бы себе представить, в какой мере человек способен в действительности «изготовлять» природу как таковую. И все же Новая наука с самого начала поставила себя по отношению к природе как бы на позицию ее создателя, причем не столько по сугубо практическим причинам, а в силу той метафизической позиции, согласно которой истина отныне понимается как достоверность. Вспомним в этой связи слова И. Канта из его предисловия к «Всеобщей естественной истории и теории неба»: «Дайте мне только материю, и я построю вам из нее целый мир» [4, с. 122-123]. То есть дайте мне материю, а я вам покажу, как из нее должен возникнуть мир. Новоевропейское соединение изготовления и познания в этих словах И. Канта доведено до отчетливой формулировки. Кажется теперь, что человек действительно изготовляет и создает то, за познание чего он потом берется.
Продуктивность и творческая гениальность - вот божества Нового времени, законодательные идеалы homo faber «с его фабрикующим изготовительством». Это есть те самые идеалы, по которым он себя измеряет. Перенос акцента с вопросов «почему» и «что» на вопросы «как» и «каким образом» ведет к тому, что предметами познания являются не вещи или неизменные законы движения, а процессы их возникновения. Изучается теперь собственно не природа, а история, т.е. история возникновения природы, вселенной или жизни. Уже в период Нового времени науки о природе становились специфически историческими дисциплинами, причем задолго до того, как историческое сознание модерна обратило философию модерна к философии истории. Такие науки как геология, биология, антропология и т.д. вовлекались в науку об истории. Понятия эволюции и развития распространились уже на физику, астрономию, ботанику и зоологию. Понятие развития определяло уже не только историческую, но и естественнонаучную мысль. Через понятие развития познание природы все более осознавало себя зависимым от тех процессов, которые была способна имитировать или воспроизводить в эксперименте техническая гениальность homo faberґa. Встречающая нас в эксперименте природа есть, по сути дела, процесс, в котором вещи и феномены всплывают как функции или экспоненты этого процесса. Понятие процесса занимает место понятия бытия, или бытие воспринимается вообще лишь как изменение, становление и процесс. Если некогда существу бытия принадлежало самораскрытие и вхождение в являемость, то в самой сути процесса заключается пребывание его самого в незримости, возможность делать заключение о его сущности, исходя лишь из определенных признаков, которые уже не являются собственно феноменами. Ведь исходно этот процесс был тем процессом изготовления, который растворяется в изделии. Процесс не раскрывает и не демонстрирует себя в своем произведении. Изделие в своем являемом составе высказывает о процессе не больше, чем тот продукт homo faberґa, который он получает на основании своего опыта изготовления. И здесь мы должны вспомнить экзистенциальную ситуацию человеческого существа, представленную в «Театре мира» Шекспира и Кальдерона, в радикальном сомнении Декарта и в трагической мысли Паскаля. В конце XV столетия Н. Макиавелли наставлял правителей, которые должны обладать искусством притворства и одурачивания, потому что человек, умеющий хорошо лгать, всегда найдет легковерных людей, охотно поддающихся обману. «…Надо быть, - пишет он, - изрядным обманщиком и лицемером, люди же так простодушны и так поглощены ближайшими нуждами, что обманывающий всегда найдет того, кто дает себя одурачить» [6, с. 94]. В конце XVI века Монтень отмечает, что такого рода актерство, которое втайне рекомендовалось «сильным мира сего», получило всеобщее распространение [7]. Как в верхах общества, так и в его низах, множество людей притворно добродетельны и в высшей степени «политичны» в том смысле, в каком слово «политика» получило в то время преобладающее значение, а именно: это слово есть синоним «коварства и даже предательства». «В этом смысле английский национальный гимн молит бога спасти короля от политики его врагов» [9, с. 467]. Но даже не в этом беда, но в том, что моральность, получившая протеистический характер, признана в качестве «естественного» и «вечного» образа мысли.
Теперь обратимся к трагедии Шекспира, причем в некотором важном для нас аспекте. «Безволие» Гамлета не имеет ничего общего с робостью, отсутствием решимости и т.п. Он не просто пребывает в сомнении, а «методически практикует сомнение, чтобы прийти к последней неоспоримой достоверности, которая воскрешает человека и возвращает ему право на жизнь и действие» [8, с. 143]. Обычные сомнения и колебания присущи спонтанному желанию жить и относятся к вопросу о том, как лучше всего в земной жизни устроиться. Сомнение Гамлета имеет более фундаментальный характер, т.е. имеет ли жизнь такой несомненный смысл, чтобы быть прожитой до конца. «Быть или не быть, - пишет Шекспир, - таков вопрос. Что благородней духом - покоряться пращам и стрелам яростной судьбы иль, ополчась на море смут, сразить их притворством?» [11, с. 194]. В этой трагедии ставится вопрос о внутреннем обосновании поступка, более того, о самом исходном усилии жизни как таковой. Речь идет еще об условиях правомочных действий. Переломный момент трагедии - это сцена «ловушки», спектакль в спектакле, который представляет собой, в сущности, искусно построенный «следственный эксперимент». С его помощью Гамлет выясняет не только то, является ли его родной дядя Клавдий убийцей, но и проверяет, не было ли видение отца, т.е. весть из того мира, дьявольским наваждением. Это необходимо было проверить в ту фанатичную и мистическую эпоху, когда появилось множество политиканов, готовых карать и мстить по первому подозрению, и не меньшее число враждующих религиозных «фанатов» и сектантов, способных переступить через все границы, если это внушено им знамением или мистическим «голосом свыше». Решимость Гамлета опирается не на сверхъестественную осененность духовидцев, а на общезначащее сознание правомерности. Он преодолевает меланхолию с помощью артистической иронии, детективного пристрастия к дознанию и метафизической тоски по общезначимым достоверностям. Он непрерывно возрастает в своей жизнеспособности, приближаясь к финальному непреложному действию. Рефлексия Гамлета доходит до последних оснований действия. Она в этом смысле предвещает методологическое сомнение Декарта. Ego cogito ergo sum есть, можно сказать, метафизический отклик на знаменитое «Быть или не быть?». Сомнение Гамлета можно рассматривать как ситуационнодраматическое разъяснение философии Декарта. Это сомнение отсылает и к политической аналитике Дж. Локка, который высшую практическую аксиому усматривает в очевидностях «естественного права».
Мы говорим не только о сущности, но и об особенностях новоевропейского разума. И здесь можно вспомнить случай Галилея, процесс 1633 года. Он привык к гласному и доказательному обсуждению истины в стремлении обосновать свой проект построения новой науки о природе. Диалог и «мысленный эксперимент», стремление и умение доводить мысль до надлежащих и понятных демонстраций, отказ от пустой риторики, - все это приметы его новой науки. Исследовать и гласно демонстрировать, осуществлять наглядно строгие доказательства, - это для Галилея нерасторжимые понятия. Ученый имеет право не только на опыты, наблюдения и эксперименты, но и на научно-публицистические занятия. Ради этого права Галилей был готов на уступки и компромиссы, на придворные интриги и литературные хитрости, на разного рода уловки и на роль ответчика в организованном судебном разбирательстве. Кульминацией этой опасной игры с каталитическим Римом и был процесс 1633 г. То, что произошло на этом процессе, можно условно назвать «отречением». Инквизиция требовала признания фикционалистской интерпретации системы Коперника. Эта интерпретация имела место в некоторых сочинениях Галилея, возможно, по цензурным соображениям. Инквизиция разыгрывала фарс. Галилея угрозами принуждали к «искреннему раскаянию» в своих еретических убеждениях. Но Рим потерпел бы серьезное поражение, если бы Галилей действительно в них признался. Он был придворным математиком герцогов Медичи, искушенных в дипломатии и политике, и он ясно понимал, чего от него ожидают. Трагикомический смысл процесса состоял вовсе не в том, что Галилей отрекся от «коперниканских заблуждений», а в том, что он продемонстрировал чуть ли ни шутовское согласие с учением Птолемея.
Любой род мышления, в конечном счете, есть следствие определенного исторического способа существования человека, присущей этому периоду фундаментальной метафизической позиции, выражающей отношение человека ко всему сущему и к самому себе. И такого рода метафизическая позиция, в которой бытие понимается как сознание, провоцировалась трагической мыслью Шекспира и обретала свои основания, свои конститутивные черты в мышлении Галилея, Коперника, Декарта, Спинозы и Лейбница.
Список литературы
1. Аристотель. Метафизика // Аристотель. Соч.: в 4-х т. М.: Мысль, 1976. Т. 1.
2. Декарт Р. Из переписки 1643-1649 гг. // Декарт. Соч.: в 2-х т. М.: Мысль, 1994. Т. 2.
3. Декарт Р. Рассуждение о методе // Декарт Р. Избранные произведения. М., 1950.
4. Кант И. Всеобщая естественная история и теория неба // Кант И. Соч.: в 8-ми т. М.: Чоро, 1994. Т. 1.
5. Лейбниц Г. В. Начала природы и благодати, основанные на разуме // Лейбниц Г. В. Соч.: в 4-х т. М.: Мысль, 1982. Т. 1.
6. Макиавелли Н. Государь // Макиавелли Н. Сочинения. СПб.: Кристалл, 1988.
7. Монтень М. О славе. О самомнении // Монтень М. Опыты. Избранные главы. М.: Правда, 1991.
8. Соловьев Э. Ю. Прошлое толкует нас: очерки по истории философии и культуры. М.: Политиздат, 1991.
9. Спекторский Е. Проблема социальной физики в XVII столетии. Киев, 1917. Т. 2.
10. Хайдеггер М. Время картины мира // Хайдеггер М. Время и бытие: статьи и выступления. М.: Республика, 1993.
11. Шекспир В. Гамлет // Шекспир В. Комедии, хроники, трагедии, сонеты: в 2-х т. М.: РИПОЛ КЛАССИК, 2001. Т. 2.
12. Williams B. Descartes: the Project of Pure Enquire. New-York, 1978.