Материал: Вяземский П.А.. Новая поэма Э. Кине

П. А. Вяземский. «Новая поэма Э. Кине»

исполнении мысль искажена, и рукоделие поэта задушило зародыш воображения его. Наполеон столь еще жив не только в памяти нашей, но, так сказать, и в глазах наших, что поэзия должна быть в сем случае живописью, живописью историческою – и только! Не заботьтесь о том, как опоэтизировать ваш предмет, как позолотить ваше золото. Стоя на берегу моря, не думайте, как бы хорошо из этой воды поделать фонтаны и скачущие водометы. Овладейте предметом вашим чистыми, немудрыми, святобоязненными руками – и поэзия сама брызнет из него до небес и прянет широкими разливами! В поэме Эдгара Кине истина нигде не встречена прямо в лицо, нигде нет собственного слова, а все обиняки, метафоры, все делилевская муза, которой страстно хотелось описать кошку, слона, лошадь, но никогда недоставало духа наименовать слона слоном, лошадь лошадью и так далее, – которая всегда надевала шелковые перчатки, срывая землянику в поле, всегда играла в «отгадай, не скажу». У поэта Наполеон после Ваграмской битвы пишет или диктует письмо к Жозефине. Вот как Эдгар Кине приступает к тому:

«Grand maréchal, voici le jour! Avec la plume d'un vautour, Avant que l'aube ne blanchisse, Écrivez en lettres de sang:

Du bourg de Wagram, en son camp L'Empereur à l'Impératrice»,

etc.

Смешно, потому что не верно. Стихи сами по себе не дурны. Герою фантастическому можно бы допустить коршуна и кровь на место чернил; но когда идет дело о Наполеоне, то выйдет карикатура. В Наполеоне нечего преувеличивать и усиливать природу: представьте просто и верно, как Наполеон на рассвете, после победы, пишет к жене своей, – тут будет поэзия, потому что факт поэтический; а здесь ее нет. К чему делать из Наполеона какого-то чернокнижника? Кровью не удивишь ни его, ни тех, которые знали его. Кровь у него была, по несчастью, не фигура риторическая! К тому же Наполеон имел в литературе и в искусстве удивительную верность чувства и вкуса; известны советы, которые он давал Тальме, требуя от него более простоты и критикуя игру его в роли Нерона в сцене с Агриппиною. «И Нерон дома у себя, – замечал он ему, – говорил, без сомнения, запросто, как я теперь говорю с вами; а вы всегда хотите выказывать в нем царя, драпируете его царскою мантиею и заставляете говорить его как будто пред народом или в совете владык».

Описывает ли поэт Летицию, посмотрите, куда его бросает: как будто сила и поэзия не в сходстве, а сходство не в действительности!

Ecoutez! je vois dans la plaine

Une coupe d'albâtre pleine;

Non, c'est une vigne en son clos,

Un aigle et ses petits éclos.

Non, non, ce n'est pas une vigne

Mariée à l'acacia.

Sous son voile, blanc comme un cygne,

C'est madame Létitia.

Эти стихи дурны не только потому, что они смешны и, можно сказать, нелепы, но главный их порок не в недостатке поэтического искусства, а в отсутствии поэтической совести.

7

П. А. Вяземский. «Новая поэма Э. Кине»

Будто мать Наполеона не есть уже природное [и самобытное] поэтическое лицо, которое можно выставить прямо, не делая из нее какого-то уродливого поэтического или антипоэтического калейдоскопа? Я видел в Риме мать Наполеона за год до ее смерти: развалину в городе вековечных развалин. В уединенном палаце ее, на конце Corso, обремененная летами, бедствиями и недугами, слепая, безногая, прикованная к креслам своим, как сын ее некогда к скале, она доживала век свой одинокая, вдали от детей, разлученных с нею силою обстоятельств, пережившая из них многих и многое и беседующая в мраке своем с тенями минувшего! Поэзия, пробужденная в душе впечатлением сей картины, сей разительной действительности, не была ли выше всякой другой поэзии, изысканной и гиероглифической? Что видел я, то видели и другие, знают все: каждый из современников свыкся по собственным впечатлениям или по рассказам с сим историческим лицом, и никому (разве в бреду горячки) не приходило в голову представить себе Летицию в виде чаши на степи или виноградной лозы, замужем за акациевым деревом. Вот почему современная поэзия должна быть особенно буквальная: в этом случае дух именно в букве и заключается, точно как достоинство и душа портрета в рабском сходстве. Аллегорические портреты не удовлетворяют истинному чувству: оно требует не холодной отвлеченности, а живой и теплой действительности.

Впрочем, Кине не без таланта, особенно если смотреть на эту поэму как на первый опыт в стихотворстве. В предисловии сказано, что с самого детства не писал он ни одного стиха. Жаль! Стихотворство – ремесло, как и другое; должно сперва набить руку, а потом уже браться и за работу на славу: Рафаэль начал не «Преображением». Может быть, оттого, что эта поэма попытка, и есть в ней много подражательного, вопреки всем притязаниям на особенность. В стихах Кине невольно отзываются и Ламартин, и Гюго, и народный поэт-три- бун Барбье. Дух бодр, но рука немощна. Справиться со стихом не безделица. Лучшие стихи встречаются в восточных отрывках: «Les Pyramides», «Le Pacha», «Le Chamelier», «L'Iman», «Le Désert». Оно так и быть должно: восточная поэзия есть, так сказать, поэзия ученическая, поэзия несовершеннолетних. Роскошь красок, фигур, сравнений прилагательных – все это легче дается, нежели положительная мысль, простое чувство, голые существительные, которые должно рдеть и украсить верностью и свежестью выражения. Например:

Au bord de L'Orient

Les tombeaux ont parlé. Dans ses citernes vides

Le désert avait soif au pied des pyramides,

Et le désert a bu son outre de géant.

Или:

Maintenant écoulez, l'oreille contre terre!

Le grand désert bondit ainsi qu'une panthère

Malheur au mécréant qui trop tôt l'éveilla!

Pour toujours il remplit ses vides pyramides

Des cent voix de l'épée, et d'échos homicides,

Et l'écho du désert redit partout: Allah!.

Пирамиды, ожидая Наполеона, говорят:

Où l'as-tu vu passer, vent qui viens d'Italie?

Où l'as-tu vu passer, mer d'orages remplie?

Dis, viendra-t-il bientôt, ou ce soir, ou demain,

A un pèlerin d'Alep demander son chemin?

8

П. А. Вяземский. «Новая поэма Э. Кине»

De mon faîte éternel si je pouvais descendre,

J'irais, agenouillée, au bord des flots l'attendre.

Jamais en mon désert rien n'a laissé de trace.

Ni peuple, ni cité, que d'un souffle j'efface.

Ainsi qu'un livre ouvert, avec sa marge d'or,

Où pas un mot entier ne s'aperèoit encor,

Pour écrire le nom de ses jours à venir.

Tout mon sable s'étend de Thèbes jusqu'à Tyr.

Эти стихи в восточном роде недурны. К тому же подобная поэзия отчасти и кстати, когда идет речь о египетском Наполеоне. Несмотря на простоту свою, он имел иногда восточные выходки и вдавался в пирамидальное красноречие. Недаром также любил он Оссиана и туманную поэзию его, сбивающуюся на солнечную поэзию Востока. Кине перенес свои восточные краски и кисть в Москву с примесью поэзии фантастической. Тут чего хочешь, того просишь; только не просите географии.

Et plus loin que l'Atlas, plus loin que le Thabor,

Mais plus près que l'Oural, avec ses sables d'or,

Une ville aux cent tours, perdue en la tempête,

Sur le bord des frimas, avait bâti son faîte,

Et l'aigle moscovite au bout de l'univers

Avait caché son front sous l'aile des hivers.

Comment ai-je pu dire une aigle et son aiglon?

Ce n'était pas une aire au repli d'un vallon.

Au pied du vieux Kremlin, c'était Moscou la sainte!

Ah! que de hautes tours qui gardaient son enceinte!

Que de canons bâillaient à travers ses créneaux

Comme en leur gîte obscur de jeunes lionceaux.

Non! non! ce n'était pas une lionne au gîte.

C'était Moscou la grande ou tout un peuple habite.

Oh! que de toits dorés! de coupoles d'étain!

Oh! que de minarets blanchissans au matin,

Sous leurs turbans de neige y rêvaient du Bosphore.

Comme fait la sultane en attendant l'aurore.

Plus belle qu'au matin, la sultane au sérail.

C'était Moscou la belle et son peuplé en travail.

Car les gnomes frileux des glaciers du Caucase,

Tremblans, avaient assis ses dômes sur leur base,

Et les nains de l'Oural sous leurs tentes de ci in,

Avaient forgé ses clefs et ses portes d'airain.

9

П. А. Вяземский. «Новая поэма Э. Кине»

Кажется, Москва произвела над поэтом то же действие, что и Летиция в начале поэмы: головокружение и оптическое обаяние. Чего не видит он в Москве? Все, кроме Москвы.

Наполеон входит в Москву и говорит:

«Mon âme, allons! debout! et, sans nous en dédire, Pour la dernière fois, jouons ici l'empire.

Demain la Providence, aujourd'hui le hasard.

Ne faisons pas attendre ainsi sur son rempart Moscou, La ville sainte, en ses habits de fête.

La porte s'ouvre. Allons! entrons en ma conquête».

Mais voyez! sur le seuil, dès qu'il a mis le pied,

Les portes après lui se brisent à moitié.

Les tours, les hautes tours de colère enivrées

Jettent bas leurs créneaux, leurs coupoles dorées;

Hurlantes jour et nuit, autour de la cité,

Comme fait la panthère, en son gîte insulté.

Adieu les minarets! adieu les vastes dômes! …Adieu vieille Babel…

Пропускаем несколько еще библейских эпитетов, не знаем почему приписываемых Москве, la ville sainte. Наконец:

Tout s'écroule à la fois. Sous le souffle de Dieu

La cité s'est changée en une. mer de feu,

Où comme les vaisseaux qui passent vers Candie

Les palais sur le flanc sombrent dans l'incendie;

Et la vague sanglante en léchant son rivage,

Ouvre sa large gueule et dévore la plage.

Ah! Sire! c'en est fait! fuyez comme un faucon.

Voyez! voyez au loin, du haut de son balcon

La tour de Saint-Ivan, ainsi qu'une sorcière,

Se balance en hurlant sur l'immense chaudière;

Et comme le berger qui rallume son feu

Voyez sur le brasier, la main, la main de Dieu!

C'en est fait! un royaume a passé comme une ombre.

Tout pâlit; tout se tait; la nuit est froide et sombre.

Rien n'est resté debout hormis un empereur

Qui cherchait sous la cendre un reste de lueur;

Muet il contemplait la divine merveille;

Et le souffle divin disait à son oreille:

10

П. А. Вяземский. «Новая поэма Э. Кине»

«Ainsi s'écrouleront tes projets renversés! Ainsi ton vaste empire et tes voeux insensés! Ainsi s'écroulera la tour de ta victoire! Ainsi ton héritage, et ton nom, et ta gloire! Ainsi le vent du ciel, éteignant ton flambeau,

Dissipera ton couvre et ta cendre au tombeau!»

Посреди многих пятен, которые тем скорее кидаются в глаза, что они яркого цвета и, так сказать, тщеславятся своею безобразностию, нет сомнения, что в сих отрывках, а особенно в последнем, встречаются и признаки смелого и сильного дарования, если позволено судить о дарования поэта по отдельным сильным и живописным выражениям, не требуя от него полного и нераздельного единства в целом создании его и в впечатлении, коим оно отражается на душу читателя.

Сказывают, что главный [французский] песенник [и запевало], замолкнувший с июльских дней, как Соловушко Дмитриева, готовит «Жизнь Наполеона» в простонародных песнях. Судя по одной из его прежних песен, в коей Наполеон выведен запросто, без ходулей героя и поэта, можно ожидать много хорошего от обещанных рапсодий. После «Ночного смотра» Зейдлица я не знаю ни одного поэтического изображения Наполеона, которое было бы разительнее простотою и верностью своею. Это не богатая картина великого художника, не Вандомский памятник; нет, это живая литография для всенародного употребления, [это маленький эскиз Горация Берне] чугунная настольная статуйка в маленькой шляпе, в сюртуке, с руками, сложенными крестом на груди! Ее неминуемо встречаешь в каждом кабинете любопытного и мыслящего современника или на камине щеголя как вывеску умения его убрать свою комнату по требованиям нынешнего вкуса. Сия песня из всех песен Беранже менее других известна, вероятно, именно потому что в ней более истинной поэзии.

Приписка. Знакомством моим с Letizia Ramolino, которая впоследствии была madame mère, как величали ее во Франции, когда сын ее был императором, обязан я дочери ее, некогда королеве Неаполитанской Каролине; после падения брата ее и всего царского колена его жила она во Флоренции под именем графини Липона (Comtesse de Lipona – анаграмма Napoli – Неаполь). В конце 1834 года был я во Флоренции. Наш поверенный в делах Кокошкин предложил мне представить меня экс-королеве. Разумеется, с удовольствием и любопытством принял я это предложение, тем более что до того времени я никого не видал из Наполеонидов. Графиня Липона была очень любезная и симпатическая женщина: следы красоты еще живо обозначались в лице ее; дом ее во Флоренции отличался гостеприимством, а прием ее приветливостью и простотою. Из вежливости величали ее еще вашим величеством, но это величание было добровольное, не то что с братом ее Иеронимом, также жившим тогда во Флоренции: этот требовал величания, он смотрел на себя как на Вестфальского короля и хотел, чтобы и другие смотрели на него задним числом. Графиня особенно благоволила к русским и отличала их от других путешественников. Роль императора Александра I в драме 1814 и 1815 годов благоприятно еще отсвечивалась на нас. В этой роли олицетворялись победитель и миротворец, являвшийся нередко покровителем и заступником жертв, павших под ударами победы его. Графиня Липона это помнила. Она очень ценила ум и любезность Кокошкина, но говорила, что при всей любви к нему не может затвердить дикое имя его. Когда узнала она, что еду в Рим, дала она мне письма к дяде своему, кардиналу Фешу, и к матери своей. Это было особенное свидетельство благорасположения ко мне, потому что старая, больная, слепая экс-императрица уже не допускала к себе путешественников. Не знаю, как держалась она в лице императрицы; но тут мне показалось, что перво-

11