Когда за Сумантрой закрылись двери, все взоры были прикованы к ней, и каждый, в силу своего воображения, представлял, что происходит в опочивальне, что говорит возничий и как радуются Рама и Сита.
Но вот и они. Огромная прихожая наполнилась гулом приветствий:
– С прекрасным днем, царевич! Возвращайся царем. Будь счастлив, сын Каушальи! Начало дня и впрямь казалось прекрасным. Ярко светило солнце, и лужайка перед
дворцом, еще не успев высохнуть, горела изумрудами. По ней туда–сюда с отвратительным криком расхаживали павлины.
–Павлины кричат к грозе, – проговорил Рама, обращая взор к небу, – но оно безоблачно.
Сита хотела ответить, но вдруг из кустов выскочила лань и потерлась головкой о ее бедро. Сита и лань были словно две сестры, большеглазые творения Любви.
Видя это, Рама успокоился.
–Наверное, – сказал он, – царь и всегда благосклонная ко мне Кайкейя решили ускорить коронацию. Иначе зачем бы им понадобилось прерывать наш сон?
–Да! Да! – согласилась Сита. – Я уже вижу тебя в одеянии из тигровой шкуры и слышу, как ты произносишь слова обета.
У входа в город Рама и Сита сошли с колесницы и двинулись ко дворцу пешком. Тысячи людей сопровождали их. За Рамой закрылись ворота. Стихли приветственные крики. Толпа ожидала в молчании выхода нового царя, начала нового царства и новой жизни. Обняв Раму на прощанье, Сита удалилась в женские покои.
Рама один медленно поднимался по ступеням царской лестницы, стараясь сдержать бешеное биение сердца. Слуга, ожидавший Раму на верхнем пролете лестницы, повел его не
втронный зал, а в покои Кайкейи. «Наверное, – подумал Рама, – в тронном зале еще не все готово для церемонии и Дашаратха решил мне что–то сообщить».
Но почему царь весь в черном? Почему так бледно и сумрачно его лицо? Почему он тяжело дышит – будто рыба, лишенная воды?
–Царь просил меня передать тебе, – властно произнесла Кайкейя, – что ты сегодня же должен покинуть столицу и отправиться в изгнание на семь и еще на семь лет. Готов ли ты выполнить приказание отца?
–Готов! – ответил Рама, складывая ладони.
И тогда Дашаратха обрел дар речи:
– Сын мой! У меня нет сил расстаться с тобой. Не уходи хотя бы сегодня. Уже близка
ночь.
– Нет, государь, – ответил Рама. – Я обещал царице покинуть город сегодня и сдержу свое слово. Не печалься! Я вернусь через четырнадцать лет.
Изгнание
Почтительно приветствуя царевича, уже одетого в бересту, но не снявшего золоченых сандалий, Сумантра сказал:
– Взойди на повозку, доброславный, и я, как мне приказано, домчу тебя до цели.
И тогда из дворца выбежала Сита в грубом одеянии отшельницы. Напрасно умолял ее Рама не покидать Айодхьи и дожидаться его возвращения.
– Яне должна и не желаю расставаться с тобою, – отвечала Сита. И добавила: – Я не вынесу разлуки.
Рама и Сита заняли места в повозке. Слуги сложили на ее дно луки, мечи для Рамы, а для Ситы богатые одеяния и украшения, какие, рыдая, принес невестке царь. Дернул Сумантра поводья, и кони понеслись.
Высыпавшие на главную улицу люди умоляли замедлить бег коней, чтобы, может быть в последний раз, насладиться лицезрением Рамы и Ситы. В толпе был и царь в трауре, с
лицом бледнее луны, когда ее заглатывает демон Раху. Выбежала и мать Рамы Каушалья и со стоном, заглушаемым ударами копыт о мостовую, побежала за колесницей.
Оглянулся Рама и едва не ослеп от зрелища горя родителей.
– Гони, Сумантра! Гони! – вырвался из груди его вопль.
И повозка помчалась, как яростный вихрь, как голубь, настигаемый ястребом.
Но почему Сумантра вдруг сдерживает коней? Это Лакшмана, милый Лакшмана стоит на дороге! Совсем недавно в ярости он порывался убить Кайкейю, а если понадобится, и царя, впавшего в детство и потерявшего волю, а когда это вызвало гнев Рамы, с плачем удалился. Теперь все ясно! Как истинный брат, он решил разделить с Рамой изгнание.
Возмездие
Дашаратха долго не мог отвести глаз от удаляющегося облака пыли. Когда же пыль рассеялась, он пошатнулся и упал бы, если бы его не удержали с правой стороны Каушалья, с левой – Кайкейя. Обратив голову влево, царь сказал:
– Не касайся меня, негодная. Я больше не хочу тебя видеть. Я от тебя отрекаюсь. Каушалья отвела Дашаратху в его покои. Изнуренный горем, царь уснул. Но ночью,
открыв глаза, увидел сидевшую у постели Каушалью, которая охраняла его сон.
–Царица! – обратился он к ней. – Я хочу тебе рассказать о том, что случилось со мною
вдавние времена, когда ты еще не была моей женой. Будучи совсем юным, я не помышлял о женитьбе, отдавая все время охоте. Не было лучника, равного мне, ибо я попадал в цель по слуху, не видя ее. Это составляло предмет моей гордости. В один несчастный день я приказал запрячь колесницу и отправился к берегу Сарайю, надеясь в темноте подстрелить какого– нибудь зверя, идущего на водопой. Ночь была темной, ибо луна еще была серпом, а не диском. Оставив колесницу, я направился к берегу и услышал идущий от воды звук, напоминавший сопение слона. Я наложил на лук стрелу и отпустил тетиву. И тотчас услышал предсмертный человеческий крик. Раздвигая заросли камыша, я бросился к воде и увидел лежавшего в крови юношу. Вода выливалась из опрокинутого кувшина. Открыв глаза, умирающий сказал:
–За что ты убил меня, царевич? Ведь вместе со мной ты лишил жизни моих родителей, дряхлых и немощных, для которых я пошел набрать воды. Пойдя по этой тропинке, ты найдешь их хижину.
Когда я вытащил из спины юноши стрелу, он испустил дух. И я понес его тело по указанной мне тропе и положил его перед стариками, обливаясь слезами.
И тогда старец сказал:
–Я мог бы тебя испепелить на месте. Но я вижу, что ты погубил моего сына без умысла и сам страдаешь от своей вины. Поэтому моя кара постигнет тебя не сейчас, а через много лет. Ты умрешь от тоски по сыну. Пока же помоги мне собрать сухих сучьев и удались навстречу своей судьбе.
На следующий день, уже придя к этому месту, я не застал стариков. Родители убитого мною юноши взошли на погребальный костер. Теперь я умираю, как мне предсказано, от тоски по своему сыну. Благословенны те, кто дождутся возвращения Рамы и Лакшманы вместе с Ситой.
Дашаратха внезапно замолк. Из его груди вырвался последний вздох.
Бхарата
Бхарата не ведал о том, что случилось в столице. Вместе с братом Шатругхной он гостил в далеком царстве у своего дяди. И в ночь смерти отца приснилось ему, что на землю обрушилась луна и тотчас погасла. Отец привиделся ему нечесаным, бледным, покрытым цветочными венками, на колеснице, влекомой ослами.
Пробудившись, стал Бхарата искать прибывших накануне послов, чтобы узнать о доме. Но послы его избегали, если же он их настигал, отводили глаза. Ибо кто из людей, наделенных сердцем, хочет быть вестником горя?
И поспешил Бхарата в Айодхью. Вступив в ворота, он не узнал города, в котором вырос. Улицы были пустынны. Из домов доносились стоны и плач.
– Где отец?! – закричал Бхарата, врываясь в царские покои. Но ему отвечало лишь эхо. Наконец показалась мать в траурном одеянии и, склонившись перед Бхаратой,
проговорила:
– Отца твоего постигла участь всех смертных.
Услышав эту весть, Бхарата лишился чувств. Кайкейя помогла ему подняться, и Бхарата нашел в себе силы спросить:
–Какой же его постиг недуг? Что он успел сказать перед смертью?
–Он сказал: «Благословенны те, кто дождутся возвращения Рамы и Лакшманы вместе с Ситой».
–А где же мои братья? Почему их нет в городе?
–Рама в изгнании, – ответила Кайкейя. – Ведь не могла же я допустить, чтобы трон был передан ему, а не моему сыну.
–Так это ты и есть недуг, погубивший моего отца! – воскликнул Бхарата. – И ты еще надеешься, что я займу трон, освобожденный таким путем?! О, как мне смыть позор, павший на мою голову! О, как мне вернуть в Айодхью Раму!
С этими словами Бхарата кинулся в покои Каушальи. Увидев его, она сказала:
–Вот и ты, с помощью матери обретший царство. Повели же, чтобы меня и Сумитру отослали в лес, где ведут жизнь подвижников твои братья.
–Не укоряй меня, царица! – воскликнул Бхарата, бросаясь к ногам Каушальи. – Я ничего не знал о замыслах моей матери. Из всех, кого опозорила моя мать Кайкейя, я самый несчастный.
В тот же день тело Дашаратхи, дожидавшееся в масле погребальной церемонии, было предано огню. И Бхарата, как положено сыну, принес поминальную жертву и одарил брахманов, совершавших погребальные обряды.
Дорога для Рамы
Окончились дни траура, и царские советники явились к Бхарате. Поклонившись ему, они сказали:
–Страна, лишенная царя, подвержена бедам и мятежам. Она становится легкой добычей врагов. Младшие не повинуются старшим. Жены – мужьям. Жители не строят домов. Стань же царем, о Бхарата!
–Вам известно, – отозвался Бхарата, – что царь, назначенный моим отцом, в лесу. Никто не может его заменить. И если жители не хотят строить домов, пусть хотя бы проведут дорогу, по которой Рама сможет вернуться в Айодхью.
В то же утро из города вышли десятки тысяч людей с лопатами и топорами. Они расчищали заросли, прорубали в лесу просеки, засыпали рытвины и ямы. Вслед за первыми строителями дороги со всего царства двинулись другие. На тысячах повозок был подвезен камень для мощения дороги. Через реки и ручьи были переброшены мосты. Любовь к Раме преодолела все преграды. Прямая как стрела дорога была доведена до Ганги, и за ее сооружением с небес наблюдали сами боги.
Как только дорога была закончена, в назначенный день из Айодхьи по ней двинулось огромное войско. Сто тысяч всадников, шесть тысяч лучников на боевых колесницах, тысяча слонов сопровождали Бхарату к месту изгнания брата.
Рама же вместе с Лакшманой и Ситой жил в лесу, не ведая о приготовлениях к его возвращению. Однако вскоре в лесу появилось множество оленей, буйволов, слонов и тигров, спасающихся бегством, и стал доноситься неясный гул. Рама попросил Лакшману забраться
на дерево, чтобы взглянуть, что происходит. Обратившись к востоку, увидел Лак–шмана проведенную через лес дорогу и двигавшееся по ней войско.
Взволнованный, он спустился на землю.
–Скорее отводи Ситу в знакомую одним нам пещеру. Я же пока буду отражать войско Бхараты, сына Кайкейи. Он намерен убить нас обоих, чтобы обеспечить свою власть. Это из– за него мы здесь. Нет греха его убить.
–Успокойся, брат, – проговорил Рама, положив ладонь на плечо Лакшманы. – Я не верю, что Бхарата может поднять против нас оружие.
Между тем, оставив войско, Бхарата в сопровождении Шатругхны и Сумантры по струйке дыма, поднимавшейся над деревьями, отыскал хижину отшельников и приблизился к ним, сидящим у горящего очага.
При виде Рамы, одетого в бересту, с оленьей шкурой на плечах, Бхарата зарыдал и бросился к его ногам.
–О брат мой! – вопил он, обливаясь слезами. – Это из–за меня, несчастного, ты терпишь бедствия. Презренна моя жизнь!
–Не надо терзаться, брат! – успокаивал Рама Бхарату. – И как ты мог оставить в Айодхье нашего отца?
Еще пуще зарыдал Бхарата.
–У нас нет отца. Он покинул нас, сокрушенный горем. И всему виной моя мать, стремившаяся завладеть царством!
Весть о смерти отца лишила Раму чувств. Братья и Сита обрызгали его лицо вином, и Рама очнулся. И тогда Бхарата сказал:
–Я пришел за тобой от имени народа, который специально проложил для тебя дорогу через леса. Народ и мы с Шатругхной ждем тебя, повелитель!
–Что сказал отец, умирая? – спросил Рама.
–Последние его слова: «Благословенны те, кто дождутся возвращения Рамы и Лакшманы вместе с Ситой».
–Вот видишь, отец, умирая, не изменил своего решения. И я останусь в лесу.
Поняв, что Рама не уступит, Бхарата молвил:
–О благородный! Я больше тебя ни о чем не прошу. Но сними с себя украшенные золотом сандалии и отдай их мне.
Недоумевая, Рама удовлетворил эту просьбу. Принимая сандалии, Бхарата поклонился им и сказал:
–Я беру их с собою, чтобы водрузить на отцовский трон, заняв его для тебя. Сам же я надену бересту и буду править вне дворца от твоего имени.
Весть о непреклонности Рамы достигла столицы. И сразу же жители ушли в леса, чтобы, став отшельниками, молиться за Раму. Бхарата вошел в пустой город, встреченный не радостными возгласами подданных, а мяуканьем одичавших кошек. Айодхья стала как поток, обмелевший от нестерпимого зноя, как обгоревший после последнего жертвоприношения алтарь в покинутом храме, как корова с печальными глазами, разлученная с быком, как перерезанная вражьей рукой тетива.
Золотой олень
Братья и Сита продолжали жить в хижине на прекрасной поляне, окруженной цветущими деревьями. Сита занималась хозяйством, Рама и Лакшмана по очереди охотились, чтобы не оставлять Ситу одну.
Однажды в поисках дичи к ним забрела самая безобразная из ракшасок, сестра Раваны. Она застыла, не в силах оторвать взгляда от мягких кудрей Рамы, от его удлиненных глаз, сияющих из–под густых ресниц подобно голубым лотосам. Вспыхнуло сердце уродины страстью, и она бесстыдно предложила себя Раме в жены, обещая оставить Ситу служанкой.
Братья расхохотались. И тогда, выпустив когти, с воплем: «Я ее съем!» – бросилась ракшаска на счастливую соперницу. Глазами испуганной лани смотрела царевна в пылающие яростью гляделки страшилища. Защищая жену, Рама схватил ракшаску, а Лакшмана отсек ей мечом уши и нос.
Обливаясь кровью, добралась изуродованная ракшаска до Ланки и предстала перед братом, призывая к мести.
–Я его уничтожу! – воскликнул владыка ракшасов, выслушав рассказ сестры. – Я пошлю против него четырнадцатитысячное войско.
–Зачем? – проговорила ракшаска. – Тебе лучше похитить Ситу. Она так прекрасна. Искусно описывая красоту Ситы, она с ликованием наблюдала, как загораются глаза
Раваны.
Отпустив сестру, призвал Равана могучего и свирепого ракшаса Маричу, давно уже наводившего ужас на отшельников.
–Ты отправишься вместе со мной к хижине Рамы, – приказал он ему, – и примешь облик золотого оленя. Братья пожелают тебя поймать. Тогда в хижину вступлю я.
Маричу вздрогнул. Однажды он уже чуть не погиб от руки Рамы и с той поры избегал встреч с ним.
–Второй раз мне живым от Рамы не уйти, – сказал Маричу, – но и тебе не сносить твоих десяти голов, если ты посягнешь на Ситу.
Не внял воспылавший страстью Равана этому предостережению.
Первые лучи солнца разбудили Ситу, и она вышла на луг нарвать цветов. В нескольких шагах от нее пронесся олень. Золотая его шкура была покрыта серебряными пятнами. На кончиках ветвистых рогов сверкали алмазы, копыта блестели изумрудами. Олень прыгал, скакал, скрывался и вновь появлялся. Громким криком разбудила Сита братьев, и они при виде оленя застыли в изумлении.
Первым обрел дар речи Лакшмана:
–Прекрасное животное! Но видано ли, чтобы олень разгуливал по лесу в золоте и драгоценных камнях? Не принял ли олений облик Маричу, гроза лесов?
–О Рама! – воскликнула Сита. – Поймай мне оленя! Я приручу его, и он будет нам
утехой.
Рама взглянул на Ситу с любовью и не огорчил ее отказом. Лакшмане же, когда супруга удалилась, сказал:
–Кем бы ни был этот зверь, нынче он будет в моих руках. Ты же смотри за Ситой и не оставляй ее одну.
Взяв лук со стрелами и веревку, Рама бросился за оленем. Животное то бежало, прячась за деревьями, то взмывало в воздух. Все дальше и дальше уходил Рама от хижины. Наконец ему удалось пустить вдогонку оленю стрелу, целясь ему в ногу. Но стрела пробила голову, и взревел смертельно раненный ракша. Рассыпались чары, и уже не олень, а Маричу распростерся под пальмой. Но, умирая, он успел крикнуть голосом Рамы:
–О Сита! О Лакшмана! Помогите!
В испуге, что жена и брат поддадутся обману, бросился Рама к хижине, но было поздно: встревоженная Сита уговорила Лакшману бежать на подмогу брату. Лакшмана помнил предупреждение Рамы, но крик взволновал и его.
Едва он удалился, как из–за дерева вышел Равана в облике пустынника. Сита радушно встретила гостя, разложила на банановом листе угощения. Но тут перед хижиной опустилась упряжка коней. Приняв свой истинный облик, Равана схватил Ситу и вместе с ней вскочил на колесницу.
И вот он уже уносит ее, потерявшую сознание, по воздуху. В своем желтом шелковом одеянии, развевающемся от ветра, царевна сверкала, как молния в черной грозовой туче, как золотая подпруга на темношерстном слоне. Лепестки лотоса, слетавшие в быстром движении с головы Ситы, орошали кроны деревьев ливнем, украшения с ее ушей, рук и ног разбивались о землю, словно падающие звезды.