Материал: Zh_Sustel_Atsteki_Voinstvennye_poddannye_Montesumy
и ели то, что сумели найти». Поэтому они были настоящими кочевниками, занимающимися собирательством и охотой и живущими так, как продолжали
жить индейцы на севере Мексики еще долгое время после испанского завоевания.
Процесс адаптации к чужой культуре, благодаря которой варвары, проникшие в центральную долину, вскоре переняли обычаи, язык, законы и манеры оседлых цивилизованных людей, известен нам из хроник правящего дома Тецкоко. Члены этой династии высоко оценивали тот факт, что являются прямыми потомками Шолотля, вождя чичимеков, который возглавлял орды варваров, пришедших утвердиться здесь после падения империи тольтеков.
Шолотль и двое его преемников по-прежнему жили в лесных пещерах. Четвертому правителю, Кинацину, понравилась городская жизнь в Тецкоко, и он заставил своих соплеменников обрабатывать землю. Некоторые из его людей восстали и убежали в горы. Пятого правителя, Течотлалацина, обучила тольтекскому языку женщина из Кольуакана, и он стал привечать в своей столице Тецкоко цивилизованных людей и принимал их в свое племя. Наконец, настал черед Иштлильшочитля, который перенял все «тольтекские» обычаи, то есть обычаи цивилизованных людей, говорящих на языке нахуатль, чья культура достигла своего пика до прихода кочевников. А после него был его сын Несауалькойотль, который производит впечатление самого типичного и утонченного представителя классической мексиканской культуры. Вся эта трансформация заняла не более двухсот лет.
Ведь когда варвары достигли центрального плато, они столкнулись не только с остатками высокоразвитой цивилизации тольтеков, но и с людьми, у которых все эти культурные обычаи были все еще в ходу. Тула, без сомнения, была уже покинута, а государство тольтеков пало, но язык, религия и обычаи тольтеков сохранились в Кольуакане, Чолуле, Шочимилько, Чалько и многих других местах. Другие небольшие города, такие, как Шальтокан, были населены племенем отоми, оседлыми земледельцами с простыми нравами, которые, тем не менее, долгое время жили под влиянием тольтеков.
Свои города-государства пришельцы строили поблизости от городов тольтеков или племен, сильно подверженных тольтекскому влиянию. То же самое относилось к городам-государствам племен, которые продолжали прибывать с северных степей. Позже всех появились ацтеки. Все эти племена переняли политическую и социальную структуру своих предшественников, их богов и искусства. Они заимствовали у них форму города-государства с его советом и династией правителей, сановников, рыцарские ордена, поклонение сельским божествам, календарь, письменность, полигамию и игры в мяч. Всего того, что не смогли сделать Теодорих, Боэций и Кассиодор в Италии после падения Западной империи, мексиканцы достигли после падения Тулы; и нужно признать, что в истории человеческих цивилизаций это — самый необычный успех.
Поэтому ацтеки и их соседи знали, что они находятся на стыке двух генеалогических линий: одна из них тянется к варварам, которые ни в коей мере не позорили их и чью воинственность они культивировали, а другая ведет к тольтекам, цивилизованному народу, сделавшему своим символом Кецалькоатля, родоначальника искусств и науки, защитника знаний.
Как наследники тольтеков они ставили себя на одну доску с теми народами, которые не были варварами, а были «людьми каучука и соленой воды (Ольмека-Уицтотин), которые живут в тех краях, где рождается солнце, и которых никогда не называют чичимеками». Особенно это относилось к племенам, которые жили в провинции Шикаланко (на юге современного штата Кампече) и которые, находясь между миром мексиканцев и миром майя, состояли в дружеских отношениях с империей ацтеков, не подчиняясь ей.
Следовательно, в древней Мексике перед нами явный случай культурной солидарности, находящийся над политическими границами, явно сознательный союз, который принял традиционную форму тольтекского мифа.
Можно добавить, что этот миф богат историческими элементами, смешанными с символическими фигурами. Индеец из Теночтитлана или Тецкоко, из Уэшотла или Куаутитлана считал себя не членом только данного племени или жителем данного города, а цивилизованным человеком, являющимся частью высокоразвитой культуры. Этим он противопоставлял себя не только чичимекам, оставшимся в кочевом, диком состоянии, но и простоватым отоми, и пополока, «говорящим на варварском языке», и тениме, «варварам, очень неуклюжим, глупым и неотесанным». Под этим понятием высшей культуры подразумевалось обладание определенными знаниями, занятия определенными искусствами, предписанный образ жизни и поведение, отвечавшее определенным заданным правилам.
Самообладание; хорошее воспитание; общественный строй
Культурный человек — это прежде всего тот, кто умеет владеть собой, кто не выставляет свои чувства напоказ, за исключением тех случаев, когда это принято, да и тогда только общепринятым образом, кто сохраняет надлежащую, сдержанную и корректную манеру поведения при любых обстоятельствах. То, что сейчас мы называем хорошим воспитанием, имело очень большое значение в глазах древних мексиканцев и как показатель качеств каждого человека, и как необходимый фактор общественного строя.
В высших слоях общества постоянное внимание, уделяемое достоинству, было тесно связано со стремлением выглядеть степенным, невозмутимым и даже смиренным; это было крайне важно для того, чтобы оставаться на своем собственном месте. Молодых воинов винили в том, что они «разговаривали самодовольно, хвастались, говорили слишком громко и грубо» — ahuitlatoa, totoquauhtlatoa, tlatlaquauhtlatoa, quauquauhtlatoa. как изящно сказано в «Кодексе Флорентино».
«Никогда еще ни один тщеславный, самодовольный или шумный человек не был избран сановником; никогда в петльтале или икпалли не заседал ни один неучтивый, плохо воспитанный человек, грубый и дерзкий в речах, склонный говорить вслух все, что ему приходит в голову. А если вдруг случится так, что сановник пошутит неуместно или скажет что-нибудь легкомысленно, то тогда его назовут текукуэкуэчтли, что означает «шут». Ни один важный государственный пост ни разу не был доверен тщеславному человеку, слишком вольному в речах, или человеку, который валяет дурака».
Идеалом для аристократии была всецело римская gravitas[12] в личной жизни, словах и поведении наряду с очень высокой степенью учтивости. Позволялось, чтобы такие люди, как, например, ветераны, не соблюдали всего этого, и к их несдержанности в речах и поведении относились терпимо; но их держали подальше от высоких должностей. «Те, кого звали куакуачиктин, то есть мужчины, которые были слегка не в своем уме, но большие храбрецы
на войне, или отоми атлаоцоншинтин (слегка сумасшедший отоми с бритой головой), были великими воинами, но совершенно непригодными для
руководящих должностей». Истинно хорошо воспитанный человек должен был казаться «скромным, а не высокомерным, очень мудрым и рассудительным, спокойным и невозмутимым». Как сказал некий отец своему сыну: «И это должно быть истиной в твоем сердце перед лицом нашего бога (Тескатлипоки). Не позволяй себе притворяться скромным, иначе тебя назовут титолошочтон (лицемер) шитгитланиши-кипиле (притворщик), так как наш господь бог видит, что в сердце, и знает все, что сокрыто».
Эта «скромность», которую, вероятно, можно было бы с большей точностью назвать гордостью, ограниченной самоконтролем, проявлялась умеренностью в удовольствиях («Не бросайся на женщин, как собака на еду»), размеренной манерой говорить («Говорить нужно спокойно, не слишком быстро, не слишком горячо и не слишком громко… придерживайся среднего тона, ни высокого, ни низкого; и пусть твои слова будут мягки и спокойны»), в осторожности («Если ты видишь или слышишь что-то неподобающее, сделай вид, что ты ничего не видел и не слышал, и веди себя тихо»), в добровольной готовности к подчинению («Не жди, когда тебя позовут дважды, откликайся немедленно с первого же раза»), в хорошем вкусе и сдержанности в одежде («Не будь слишком капризным в одежде или слишком дотошным… С другой стороны, не носи бедную, рваную одежду») и, наконец, во всем поведении человека.
На улице «ходи тихо, не слишком быстро, не слишком медленно… тех, кто не соблюдает это правило, называют ицтотомак куэкуэц, людьми, которые ходят, вертя головой во всех направлениях, как глупцы, без благородства или степенности; не ходи опустив голову, или склонившись набок, или глядя направо и налево, иначе скажут, что ты дурно воспитанный, необученный глупец».
За столом «не ешь слишком быстро или небрежно; не ешь маисовую лепешку большими кусками и не набивай себе рот, не глотай как собака, не рви лепешки на куски, не набрасывайся на то, что лежит на тарелке. Ешь спокойно, иначе над тобой будут смеяться. Перед едой вымой руки и рот; то же самое сделай и после еды».
Эти «наставления старших», уэуэтлатолли, составляли отдельную область литературы, имеющую свою собственную манеру изложения и стиль. Они показывают, какое, по мнению ацтеков, поведение подходило хорошо воспитанному человеку того времени. Уэуэтлатолли, сохранившиеся на языке нахуатль благодаря отцу Олмосу, дотошно и обстоятельно перечисляют все манеры, которые должны были стать присущими поведению молодого мексиканца знатного происхождения: как он должен был вести себя по отношению к людям, занимавшим более высокое, равное с ним и более низкое положение; как он должен был почитать стариков, показывать сострадание к несчастным, воздерживаться от легковесных слов и при всех обстоятельствах быть безупречно вежливым.
Например, вот таким инструкциям нужно следовать, если тебя пригласили на званый ужин в дом к важному человеку. «Озаботься тем, как ты входишь в дом этого господина, так как за тобой будут наблюдать незаметно для тебя. Войди почтительно, поклонись и произнеси приветствие. Не гримасничай во время еды, не ешь шумно и небрежно, как обжора; глотай не слишком быстро, а понемногу… Если пьешь воду, не втягивай ее с шумом: ты не собачонка. Не пользуйся всеми пальцами, когда ты ешь, а только тремя на правой руке… Не кашляй и не плюйся; постарайся не испачкать одежду коголибо из гостей».
Эти правила этикета, которые так прочно внедрились в сознание индейцев, что даже в наше время они изысканно вежливы, были видны не только в жестах, позах и значении слов, но даже в оборотах речи. В языке нахуатль, тонком, богатом в средствах выражения, имелись уважительные частицы и даже уважительные спряжения. Суффикс — цин добавляли к именам людей, к которым хотели проявить уважение, к их титулам и к любому слову вообще, которому хотели придать оттенок почтительности или мягкости: Монтесумацин, почтенный Монтесума; тотацин, наш почтенный отец; ишпопойоцин, слепой, достойный сострадания.
При обращении к уважаемому или любимому человеку глаголы спрягались со специальными суффиксами. Тийола означает «ты видишь», а тимойолотиа можно перевести как «ваша светлость видит»; тимомати означает «ты думаешь», а тимоматиа — «не будете ли вы добры подумать», «не снизойдете ли вы подумать». Мики означает «умереть»; микилиа — «умереть с честью».
Наряду с тем, что обычно приличным считалось сохранять чувство собственного достоинства и вести себя просто, при определенных обстоятельствах этикет, напротив, настаивал на проявлении эмоций. Невеста, собиравшаяся покинуть дом своих родителей, отвечала на речи представителей семьи ее мужа «со слезами». Молодые торговцы, начинающие свою карьеру, почтительно слушали наставления старых почтека, и в ответ они рыдали в три ручья, чтобы показать свою благодарность и смирение.
Разве нельзя этот культ умеренности в делах и словах, эту нелюбовь к невоздержанности, которую греки называли словом «hubris», и чрезвычайно большое значение, придаваемое хорошему воспитанию и вежливости, объяснить откликом на грубость манер и неистовство страстей? Ведь этот хрупкий цветок рыцарства цвел в мире, который в XVI веке едва только возник из долгого периода войн, государственных переворотов, заговоров с убийствами и предательства.
Поколение, для которого предназначались «заповеди старейшин», было слишком молодо, чтобы помнить эти неспокойные времена; но превратности жизни и ее небезопасность, кровавые мятежи, характерные для периода господства Ацкапотсалько и начала тройственного союза, были забыты. Выдающиеся деятели тех времен, видимо, находились в тисках грубых, неудержимых страстей, ужасной ярости и похоти, и их жестокость не прекращалась, доходя до преступлений.
Первый Монтесума (чье имя «тот, кто гневается как владыка» говорит само за себя) в приступе гнева приказал убить своего собственного брата, тлакатеккатля Уэуэ Сакацина, из-за какого-то пустяка. Тиран Тесосомок и его сын Мацтлатон подсылали убийц ко всякому, кто хоть как-то задевал их. В их числе был и Чимальпопока, несчастный царь Теночтитлана, и царь Тецкоко. И даже сам мудрый царь Тецкоко Несауалькойотль совершил преступление, которое было позором для его потомков, когда, поглощенный любовью к юной Ацкашочицин, приказал предательски убить ее жениха во время сражения.
Эти мексиканцы XV века, какими мы видим их в их хрониках, были вспыльчивыми, погрязшими в интригах и неразборчивыми в средствах; они не
остановились бы ни перед чем для удовлетворения своих желаний или стремления к власти. Те, кто пережил это неспокойное время, видимо, приобрели
лучшие манеры в своем преклонном возрасте. Философские стихи царя Несауалькойотля, выражавшие мысли спокойного и лишенного иллюзий ума, склонного к наслаждениям, чья мудрость основывалась на знании тщетности и мимолетности бытия, наилучшим образом характеризуют период реакции, который следует за периодом потрясений и разрушений в обществе.
Эта позиция победила в конце XV и в начале XVI века, и идеал цивилизованного человека пришел на смену идеалу искателя приключений, готового ко всему. Все проявления неистовства подавлялись, и был установлен барьер для свободного выражения инстинктов. После жесточайших испытаний Мехико удалось создать образец, и в этом образце в годы правления Монтесумы II вежливость занимала важнейшее место.
По мере того как династии — в особенности династия Теночтитлана — крепли, а хаос шел на убыль, этот образец или порядок принимал форму монархии и стал зависеть в первую очередь от личности монарха. Как велика ни была его власть, ограниченная властью членов Высшего совета, она все же не была соизмерима с его обязанностями. Цари в городах-союзниках, владыки самоуправляющихся городов и конечно же прежде всего император Мексики несли тяжкий груз обязанностей. Они не только отвечали за поведение гражданского и военного управленческого аппарата, но также и за благосостояние и даже жизнь народа, за «изобилие плодов на земле». Во-первых, они должны были обеспечивать это искренней службой богам; затем они должны были принимать к этому все необходимые меры: предотвращать несчастья или уменьшать их последствия, создавать резервы, раздавать продукты питания и одежду и «демонстрировать свою благосклонность по отношению к простым людям». Если они не выполняли всего этого, люди начинали роптать на них, и император начинал ощущать, что его трон колеблется.
Официальная доктрина, которую детально излагали в своих речах ораторы во время выборов императора, состояла в том, что правителя избирают боги, что бремя занимаемого им положения ужасно тяжело и что его первейшей задачей после служения богам было защищать свой народ.
«Владыка, — говорили ему, — теперь ты будешь нести всю тяжесть бремени этого государства. На твоей спине будет лежать бремя управления. На твои плечи, колени и руки наш бог возложил задачу управления людьми, а они непостоянны и быстро впадают в гнев. Владыка, ты тот, кто в течение скольких-то лет будет защищать свой народ и заботиться о нем, как о младенце в колыбели… Учти, господин, что с этого момента тебе суждено ходить по узкой тропинке на большой высоте, где справа и слева подстерегают глубокие пропасти… Пользуясь своей властью, будь милосерден; не показывай ни клыков, ни когтей… Угождай людям и доставляй им удовольствие в виде игр и пристойных развлечений, так как, делая это, ты будешь знаменит и любим… Твоя тень защищает твой народ, ведь ты как почотль или ауэуэтль, дающий огромную круглую тень; и множество людей находится под защитой твоих ветвей».
Все документы того времени энергично подчеркивают эту функцию правителя как защитника. От него зависит вся государственная система; и, чтобы она была хорошей, человечной и соответствовала нуждам людей, император должен контролировать свои чувства — в этом ему не оставляли ни малейших сомнений в день его избрания.
«Ничего не говори и не делай с излишней поспешностью; выслушай тех, кто пришел к тебе с жалобой или принес тебе новости, спокойно и до конца… не будь пристрастен; не наказывай никого без причины… на циновках и в икпалли, где заседают высокопоставленные сановники и судьи, не должно быть ни проявлений бурных чувств, ни спешки в словах или делах; ничто нельзя делать, поддавшись гневу… Никогда не разговаривай ни с кем сердито, не устрашай никого своей жестокостью. Владыка, ты также должен стараться никогда не говорить легкомысленно, так как за это тебя будут презирать… сейчас ты должен превратить свое сердце в сердце старика, степенного и строгого… Не увлекайся женщинами… Не думай, господин, что циновка и икпалли царей — это место для удовольствий и радостей, так как, напротив, это величайший труд, печаль и наказание».
Именно монарх первым должен был подчиняться этому закону воздержания и подавлять свои бурные чувства, так как от него зависело все. Идеалом того времени был просвещенный деспот, император-философ, способный держать себя в руках, чтобы править на благо всех. Очень показательны рассказы, более или менее исторически достоверные, изложенные в хрониках. Часто они касаются Несауалькойотля, который, отказавшись к концу своего правления от приключений и необузданных привычек молодости, предстает как бы в облике Гаруна аль-Рашида. Есть истории, повествующие о том, как он, переодевшись простым охотником, выслушивал жалобы и обиды крестьян, а затем посылал за ними, чтобы они явились во дворец, и награждал их великолепными дарами.
Или же его изображают подслушивающим с балкона слова дровосека, который, взмокнув от пота под своей ношей, вскричал: «У человека, живущего в этом дворце, есть все, что ему надо. А мы? Мы измучены и умираем от голода». Царь повелел привести к нему дровосека и, посоветовав ему сначала быть поосторожнее со словами, «так как у стен есть уши», попросил его «подумать о тяжести того бремени, которое он вынужден нести, ведь он должен защищать и поддерживать справедливый порядок в таком огромном государстве»; и, наконец, он отослал его, одарив подарками.
«Этот царь был настолько полон сострадания к бедному люду, что имел обыкновение подниматься в mirador[13] с видом на рыночную площадь, чтобы наблюдать за бедняками, которые продавали соль, дрова и овощи, — этого едва хватало им на жизнь. И если он видел, что у этих бедняков не раскуплен их товар, он не приступал к еде, пока его дворецкие не уходили скупать все эти товары сами, чтобы подарить их кому-нибудь. Он особо заботился о том, чтобы пищу и одежду раздавали старикам, больным, раненным на войне, вдовам и сиротам, и таким образом он тратил большую часть податей, которые он получал».
В том же духе рассказывалось и о Монтесуме II: охотясь в садах за городом, он совершил ошибку, сорвав зрелый початок кукурузы, не спросив разрешения у крестьянина. «Господин, ты такой могущественный, — сказал крестьянин, — как же ты можешь красть мою кукурузу? Разве твой собственный закон не осуждает человека на смерть за кражу початка кукурузы или чего-нибудь равного ему по цене?»
«Это верно», — ответил Монтесума.
«Ну, тогда, — сказал садовник, — почему же ты нарушил свой собственный закон?»
Тогда император предложил крестьянину вернуть ему его кукурузный початок, но крестьянин отказался. Монтесума отдал ему свой собственный плащ, шиуайатль императора, и сказал своим сановникам: «Этот бедняк продемонстрировал здесь больше смелости, чем кто-либо, потому что он осмелился упрекнуть меня в лицо за то, что я нарушил свои собственные законы». И он возвел крестьянина в ранг текутли, доверив ему управление Шочимилько.
И что интересно в этих небольших приукрашенных рассказах, так это не то, что они описывают или не описывают реальные факты, а то, что они показывают взгляды того времени. Вот каким следует быть хорошему монарху: он должен уметь выслушивать жалобы и возражения, быть милостивым, уметь владеть собой. Он был наивысшей точкой общества и государства и должен был воплощать в себе все те добродетели, которые, согласно воззрениям того времени, считались наиболее ценными, и предполагалось, что они будут поддерживать справедливый порядок в интересах всех.
Искусства в повседневной жизни
Искусства придавали культурной жизни в первую очередь высших слоев общества такое качество и утонченность, какие вызывают воспоминания о золотом веке тольтеков. Мексиканская культура не знала искусства ради искусства, и скульптура, живопись, ювелирное искусство, мозаика, искусство работы с перьями и искусство миниатюры — все это вместе выражало верования того времени и глубочайшие культурные тенденции, служило обозначением высоты ранга и окружало повседневную жизнь такими формами, которые всегда ценились очень высоко.
Об архитектуре уже рассказывалось в главе 1, и здесь мы не будем снова к ней возвращаться. Но огромные постройки были заполнены статуями и покрыты барельефами, огромная часть которых имела в своей основе религиозные сюжеты. Однако не было недостатка и в светской скульптуре: она существовала, и иногда можно найти смело высеченную голову человека из народа, иногда — знакомые растения и животных этой страны, иногда — облеченные в священные формы великие деяния императоров или исторические сцены, такие, как завоевания Тисока или освящение великого храма его преемником.
Императоры любили оставлять после себя свои изваяния в камне или золоте, и одна из немногих золотых фигурок, избежавших испанских плавильных тиглей, изображает Тисока. Четырнадцать скульпторов ваяли статую Монтесумы II в Чапультепеке и были награждены огромным количеством тканей, какао и продуктов питания, а также получили по два раба каждый.
Некоторые памятники были украшены фресками. В центральной части Мексики традиция фресковой живописи восходит к цивилизации Теотиуакана; особенно долго она жила в районе между Мехико и Миштекскими горами. Ацтекские стенные росписи исчезли с постройками Теночтитлана; но в местах, расположенных далеко от центра страны, таких, как Малиналько, все еще можно увидеть их следы.
Но хотя фрески, украшавшие стены храмов и дворцов, были уничтожены, когда сами стены обрушились под натиском пушек и кирок, мексиканская живопись сохранилась в форме пиктографических рукописей, и некоторые из них дошли до нас. Это искусство располагается где-то между письмом и миниатюрой, с его изящными, тщательно выписанными знаковыми символами, изображающими исторические или мифологические сцены.
Художник-писец, тлакуило или тлакуилоани, пользовался очень большим уважением независимо от того, работал ли он в храмах, судах или административном аппарате. Древние мексиканцы любили свои книги, и, когда руки фанатика Сумарраги отправили в огонь тысячи и тысячи драгоценных рукописей, пламя уничтожило огромную часть их культуры.
Именно малые искусства в наибольшей степени украшали жизнь, так как они прилагались — и весьма успешно — ко всему, начиная от самого скромного глиняного блюда и кончая ювелирными украшениями из золота. Ничто не было вульгарным, ничто не свидетельствовало о торопливой работе или голой погоне за внешним впечатлением и выгодой. Завоеватели были поражены необычными и роскошными изделиями ремесленников Теночтитлана, золотых дел мастеров, резчиков по камню и составителей мозаик из перьев.
Эти тольтека — как мы уже видели, они носили это почетное звание, показывающее, что они прямые продолжатели традиций золотого века, — умели плавить и создавать изделия из золота и серебра, резать самые твердые камни, составлять тщательно подобранные мозаики из ослепительных перьев, которые украшали щиты, знамена и плащи вождей и богов. Имеющимися в их распоряжении средствами для создания всех этих изысканных чудес были кое-какие инструменты, сделанные из камня, меди и дерева, влажный песок для обточки нефрита или хрусталя, но больше всего — безграничное терпение и удивительно безошибочный вкус.
Ювелиры использовали метод cire perdue для изготовления статуэток, изображающих индейцев других племен, животных (черепах, птиц, рыб, ракообразных, ящериц), и ожерелий, украшенных маленькими колокольчиками и металлическими цветочками: эти примеры приводили ацтекские источники. Они были знакомы со способом улучшения цвета золота при помощи раствора квасцов; а при помощи молоточков и стамески мастера делали из него пластинки и листочки.
Резчики по камню обрабатывали горный хрусталь, аметисты, нефрит, бирюзу, обсидиан, перламутр и т. д. при помощи инструментов, сделанных из тростника, а также с помощью песка и корунда. Они также складывали прекрасные мозаики из небольших камней.
Составители мозаик из перьев, амантека, либо прикрепляли свои драгоценные тропические перышки к легким тростниковым рамкам, привязывая каждое из них хлопчатобумажной ниткой, либо приклеивали их на ткань или бумагу с тем, чтобы получилась мозаика, в которой определенная игра цвета достигалась благодаря прозрачности изображения. Это было типично и исключительно мексиканское искусство, которое после завоевания сохранилось в виде небольших картинок из перьев, а затем полностью исчезло. Из этих хрупких шедевров не уцелел почти ни один.
Имперский чиновник, который вошел в контакт с испанцами после их высадки в районе города Веракрус, «достал из сундука несколько богатых золотых предметов отличной работы и велел принести десять мер белой ткани из хлопка и перьев, и на это действительно стоило посмотреть». Согласно местным источникам, Монтесума послал Кортесу следующие подарки: во-первых, наряд Кецалькоатля, в который входила маска из бирюзы, плюмаж из перьев птицы кецаль, большой нефритовый диск с золотым кругом посредине, щит, сделанный из золота и перламутра, украшенный перьями кецаля, зеркало, инкрустированное бирюзой, браслет из драгоценных камней и золотых колокольчиков, головной убор из бирюзы и сандалии с украшениями из обсидиана.
Вторым подарком было одеяние Тескатлипоки, которое, в частности, включало в себя корону из перьев, золотую нагрудную пластину и зеркало.
Затем последовало одеяние Тлалока с короной из зеленых перьев и нефритовыми серьгами, нефритовым и золотым диском, скипетром из бирюзы и золотыми браслетами на руки и лодыжки. Далее в списке значится митра из шкуры ягуара, украшенная перьями и драгоценными камнями, серьги из золота с бирюзой, нагрудная пластина из золота и нефрита, щит из золота, украшенный перьями птицы кецаль, золотая митра с перьями попугая и митра, сделанная из тонких золотых пластин.
Среди всех сокровищ, которые Кортес получил от Монтесумы II и которые отослал Карлу V в июле 1519 года, можно найти — среди всех прочих вещей — два «колеса» шириной 10 пядей (6 футов 10 дюймов): золотое колесо изображало солнце, а серебряное — луну; золотое ожерелье из 8 секций со вставленными в него 183 маленькими изумрудами и 232 гранатами, а также 27 маленькими золотыми колокольчиками, свешивающимися с него; деревянный шлем, покрытый золотом; золотой скипетр, усыпанный жемчугом; 24 щита, сделанные из золота и украшенные перьями и перламутром; 5 рыб, 2 лебедя и других птиц из литого золота; 2 большие золотые раковины и золотого крокодила с филигранными украшениями; несколько головных уборов, митр, плюмажей, опахал и мухобоек, причем все было из золота и перьев.
По мере роста империи ацтеков жизнь мексиканцев все больше наполнялась роскошью и великолепием, так как ее границы достигали тропических стран, которые поставляли перья, Миштекских гор, где в реках находили золотой песок, и тех частей побережья залива, откуда поступал самый лучший нефрит. Статуи богов одевали в плащи из перьев, а сановники, забыв об аскетизме былых времен, украшали себя яркими плюмажами, ограненными драгоценными камнями и украшениями из золота. Как мы уже видели, представители высшего общества любили учиться искусству резьбы по камню и сами делали резные украшения из нефрита и бирюзы.
Золото и серебро пользовались меньшим спросом и вызывали меньше восхищения, чем перья и драгоценные камни — слова, которые постоянно повторяются в стихотворных строках и языке ораторов. Правителей и поэтов, купцов и ремесленников — всех их приводили в восторг золотисто-зеленые перья птицы кецаль, бирюзовые сине-зеленые перья шиутототля, великолепные желтые перья попугаев, полупрозрачная зелень больших кусков нефрита, привезенных из Шикаланко, красный цвет гранатов и темный блеск обсидиана; и яркое многоцветье всех этих вещей окружало жизнь человека аурой богатства и красоты.
Искусство письма, музыка и танцы
Мексиканцы гордились своим языком нахуатль, который в начале XVI века стал общепринятым языком на территории всей обширной страны. «Язык мексиканцев считается родным языком, а язык Тецкоко — самым благородным и чистым. Все прочие языки считались грубыми и вульгарными… Язык мексиканцев распространен во всей Новой Испании… другие же считаются варварскими и чуждыми… Это самый богатый и полный язык, который тут существует. Он не только возвышенный, но и мягкий и приятный, богатый и в высшей степени благородный, лаконичный, простой и гибкий».
И действительно, язык нахуатль обладает всеми качествами, необходимыми языку цивилизации. Он легкий в произношении, мелодичный и четкий. Его словарный запас очень богат, а структура языка позволяет создавать все необходимые слова, обозначающие даже абстрактные понятия. Он прекрасно приспособлен для выражения всех оттенков мысли и всех аспектов физического мира. Он хорошо приспособлен как к краткой выразительности летописей, так и к цветистости речей ораторов или поэтическим метафорам. Как основной компонент или исходный материал для литературы его едва ли можно было превзойти.
В то время, о котором идет речь, система письма ацтеков являла собой компромисс между идеограммой, фонетическим транскрибированием и простым изображением или пиктограммой. Символ поражения — пылающий храм — знак войны; атлтлачинолли — ночь, изображается в виде черного неба и закрытого глаза, а хронологические знаки являются идеограммами. Слоги или группы слогов: тлан (зубы, тлантли), те (камень, тетль), куау (дерево, куауитль), а (вода, атль), цинко (нижняя часть человеческого тела, цинтли), аколь (локоть, аколли), пан (знамя, пантли), иш (глаз, иштолотли), тео (солнце в значении «бог», теотль), койо (круглое отверстие, койоктик), тенан (стена, тенамитль), теку (диадема, а отсюда «владыка», текутли), икпа (мяч, икпатль), ми (стрела, митль), яка (нос, якатль) — и многие другие являются примерами фонетического транскрибирования. Условные изображения, часто в большой степени формализованные, которые представляют приведенные выше объекты, используются для того, чтобы записать звуки, даже если нет никакой связи с самими объектами. Так, название деревушки Отлатитлан изображает тростник, отлатль (это идеограмма), и зубы, тлан (это фонограмма).
На практике эти две системы сливаются, плюс добавляется цвет: слово текосаутла изображал камень (тетль) на желтом фоне (косауик), слово тлатлаукитепек — формализованное изображение горы (тепетль), сделанное красной краской (тлатлауки). А мифологические и исторические сцены изображали фигурки с символами, обозначающими их имена, и там, где это требовалось, стояли значки, определяющие дату события.
Письмо в таком виде, в каком оно было в то время, не позволяло точно записать устную речь. Его приспосабливали для краткого изложения событий, и посредством смешивания фонограмм, символов и изображений оно создавало основу для памяти. Исторические описания, гимны и стихи нужно было учить наизусть, а книги лишь выступали в роли суфлеров для памяти. Это был один из главных аспектов образования, которое жрецы кальмекака давали своей молодежи. «Они старательно выучивали песни, которые назывались песнями богов, записанными в книгах. И они аккуратно заучивали счет дней, книгу снов и книгу лет».
К счастью, после завоевания благодаря таким просвещенным людям, как Саагун, определенное количество индейцев научились писать латинскими буквами и использовали этот инструмент — значительно лучше, чем что-либо другое, которое у них было до этого, — чтобы записать те свои книги, которые не были уничтожены, или то, что они знали наизусть. Таким образом, некоторая часть, хотя, несомненно, и очень небольшая, древней мексиканской литературы была спасена.
Эта литература была «такой разнообразной и обширной, что никакой другой народ, достигший того же уровня общественного развития, не обладал
ничем таким, что приближалось бы к ней». Она охватывала все стороны жизни, ведь ее цель была помочь памяти сохранить все накопленные знания