Материал: Zh_Sustel_Atsteki_Voinstvennye_poddannye_Montesumy

Некоторые обычаи выдают определенный антагонизм между полами, который выражался в том, что иногда мальчики и юноши нападали на женщин на

улице, стукая их подушками и иногда получая от них больше, чем договаривались; а иногда девушки насмехались над неловкими молодыми воинами и едко их оскорбляли.

Во время празднеств месяца Уэй тосоцтли процессия девушек с раскрашенными лицами и украшенными перьями руками и ногами несла освященные початки кукурузы, и, если молодой человек отваживался что-либо им сказать, они оборачивались к нему с криками: «Вот длинноволосое существо (то есть тот, кто еще не побывал в бою) заговорило. Но что же ты можешь сказать? Лучше пойди и соверши что-нибудь, чтобы тебе остригли шевелюру, волосатик. Или, может быть, ты на самом деле всего лишь женщина, как я?» Тогда молодые люди старались ответить им с напускной грубостью: «Иди и вымажь свой живот грязью. Иди и вываляйся в пыли». Но между тем приведенные в замешательство молодые люди говорили: «Слова женщин остры и жестоки; они ранят наши сердца! Пойдемте добровольцами на войну. Может быть, тогда друзья, мы получим награду».

Старые женщины, которые уже пережили то время, когда они должны были слушаться своих мужей, или которые пережили своих мужей, имели большую свободу. Их очень уважали, и, подобно старикам, они могли время от времени пить октли. Вчитываясь в тексты, можно увидеть, как они спешат помочь своим дочерям или другим родственникам или неустанно посещают бесчисленные церемонии, в которых у них была своя роль. Они были матерями семейств и свахами и всегда находились там, где проходил семейный праздник, на котором они занимали свое место за столом и получали право выступать с длинными речами. В стране, в которой возраст сам по себе дает привилегии, старая женщина находится среди тех, чей совет спрашивают и выслушивают, даже если это люди из ее ближайшего окружения.

Умексиканки в течение ее жизни в роли жены и матери, то есть с двадцати до пятидесяти лет, было очень много забот. Возможно, царские фаворитки

имогли позволить себе увлекаться поэзией, но обычная индианка, занятая детьми, приготовлением пищи, ткачеством и бесчисленными домашними обязанностями, имела мало свободного времени. В сельской местности она также работала на земле, и даже в городах она присматривала за домашней птицей.

Трудно сказать, часты ли были супружеские измены. Чрезвычайно суровые репрессии и частое упоминание в литературе казни прелюбодеев показывает, что общество видело в этом серьезную опасность и реагировало на это с жестокостью, в чем-то схожей с той, что была направлена против пьянства. Наказанием за оба проступка была смерть. Прелюбодеев убивали, размозжив им головы камнем; женщин, правда, сначала удушали. Даже высшие сановники не могли избежать этого наказания. Но хотя закон и был суров, он требовал, чтобы преступление было подкреплено исчерпывающими доказательствами, так что показания одного мужа не считались: для их подтверждения необходимы были беспристрастные свидетели, и убивший жену муж также подлежал смертной казни, даже если он застал ее на месте преступления.

Наверное, самый известный и драматичный пример супружеской измены в истории древнего Мехико также можно найти в хрониках королевского дома Тецкоко. Среди побочных жен царя Несауальпилли была дочь Ашайакатля, императора ацтеков. Принцесса, хотя она только что вышла из детского возраста, «была такой дьявольски порочной, что если она оказывалась одна в своих покоях, окруженная только своими слугами (в другом месте Иштлильшочитль пишет, что их было не менее двух тысяч), которые уважали ее, отдавая дань величию ее имени, она предавалась тысяче сумасбродств. Доходило до того, что если она видела красивого и стройного молодого человека, чей внешний вид соответствовал ее вкусу и предпочтениям, она приказывала, чтобы его тайно привели ней и он насладился ее прелестями. Удовлетворив свои желания, она приказывала его убить и сделать статую, похожую на него. Она наряжала эту статую в великолепные одежды и украшения из золота и драгоценных камней повелевала поставить ее в комнате, в которой она обычно проводила время. Таких статуй было достаточно много, они стояли почти вдоль всех стен. Когда царь нанес ей визит и спросил ее, для чего стоят тут эти статуи, она ответила, что это ее боги. Он поверил ей, зная, как религиозны были мексиканцы и как глубоко они привязаны своим поддельным богам».

Но что-то выдало тайну ацтекской принцессы. Она была настолько безрассудна, что подарила одному из своих любовников (который был еще жив) украшение, которое получила от своего мужа. Несауальпилли, исполненный подозрений, явился однажды ночью в покои молодой женщины. «Женщины и слуги сказали ему, что она спит, надеясь, что царь уйдет, как это бывало раньше. Но не доверяя им, он пошел в ее спальню, чтобы разбудить. (Он не нашел в спальне ничего, кроме статуи, лежавшей постели с париком на голове». А в это время принцесса развлекалась с тремя молодыми людьми знатного происхождения.

Все четверо были осуждены на смерть и казнены огромном стечении народа, равно как и большое количество ее сообщников в супружеской измене и убийствах. Эти события внесли немалый вклад в ухудшение отношений между королевским домом Тецкоко и императорской фамилией Мехико, которая хоть и скрыла свою обиду, но никогда не простила своего союзника за то наказание, которому была подвергнута принцесса ацтеков.

С разводом в древнем Мехико не было проблем. Исчезновение из супружеского дома мужа или жены являлось основанием для расторжения брака. Суд мог разрешить мужу развестись со своей женой, если он представлял доказательства, что она бесплодна или бессовестно пренебрегает своими домашними обязанностями. Со своей стороны, жена могла пожаловаться на своего мужа и получить решение суда в свою пользу, если он признавался виновным, например, в том, что избивал ее или оросил своих детей. В этом случае суд предоставлял ей опеку над детьми, а супружескую собственность делили поровну между двумя бывшими супругами. Разведенная женщина могла свободно выйти замуж еще раз, за кого хотела.

Брак, спокойный или беспокойный, знаменовал вступление мексиканца в общество взрослых людей. «Со времени вступления в брак семья молодоженов бралась на учет наравне с другими семьями, и, хотя страна располагала большим населением и даже была переполнена им, учитывались все». Женатый мужчина имел право на земельный надел, принадлежавший его кальпулли, и на долю продуктов питания и одежды, которые распределялись время от времени. Он обладал всеми правами как гражданин, а репутация, которой он пользовался среди соседей, зависела, главным образом, от благопристойности его семейной жизни и его заботы о воспитании детей.

Несомненно, мексиканцы за жестким формализмом своих семейных отношений прятали нежную любовь к своим детям. Нопильце, нокуске, нокецале («милый сын, мое сокровище, мое драгоценное перышко») — вот как отец обращался к своему мальчику. Когда женщина беременела, эта новость являлась большой радостью для обеих семей и поводом для празднеств, на которые приглашали родственников и влиятельных людей из своего окру га или деревни.

После застолья, когда гости курили трубки, от имени будущего отца с речью обычно выступал старейшина. Обращаясь к влиятельным людям, он

говорил: «Родственники и почтенные господа, я хотел бы сказать несколько учтивых и нескладных слов, раз уж вы все собрались здесь по воле нашего бога Йоалли Ээкатля («ночной ветер», Тескатлипока) вездесущего. Это он подарил вам жизнь, те» что сейчас являются нашими покровителями и защитниками. Вы какпочотль, дающий много тени, и ауэуэтль, который укрывает животных под своими ветвями. Так и вы владыки, защищаете и оберегаете маленьких и скромных людей, живущих в горах и на равнинах. Вы заботитесь о бедных воинах, которые видят в вас свою опору и утешение. Конечно, у вас есть свои тревоги и заботы, а мы доставляем вам боль и страдания… Послушайте и вы, уважаемые господа, и вы, убеленные сединами старики и старухи! Вы должны знать, что наш бог милостью своей даровал… (здесь оглашается имя беременной женщины) вышедшей недавно замуж, драгоценный камень, великолепное перо».

Долго еще длилась эта речь, в которой оратор взывал к памяти предков, «покоящихся в пещерах, водах, в подземном мире». Затем наступал черед второго оратора, который говорил от имени родственников. После этого один важных гостей обращался к молодой женщине и, сравнивая ее с нефритом и сапфиром, напоминал ей, что жизнь, которую она носит в себе, произошла от божественной пары Ометекутли—Омесиуатль. Следом выступали родители молодой женщины, и, наконец, она сама благодарила тех, кто почтил их своим присутствием, и спрашивала у них, заслуживает ли она счастья иметь ребенка. В словах, которые она должна была произнести, в традиционных выражениях можно заметить ту нотку неуверенности, тревогу перед лицом грядущего, которая так часто звучала когда ацтеки выражают свои мысли.

Беременная женщина находилась под защитой боги ни плодородия и здоровья Тетеоинан, матери богов, покровительницы повивальных бабок. Ее также называли Темаскальтеси, «бабушкой паровой бани», Айопечтли или Айопечкатль; она была маленьким женским божеством деторождения. До нас дошел текст молитвы, поистине магического заклинания, которое напевно произносилось, чтобы призвать эту богиню. «Там, где живет Айопечкатль, рождается драгоценность, ребенок пришел в этот мир. Там, где живет Айопечкатль, рождается драгоценность, ребенок пришел в этот мир. Он здесь, на ее месте, где рождаются дети. Приди, приди сюда, новорожденный, приди сюда. Приди, приди сюда, драгоценный ребенок, приди сюда».

В течение длительного времени до рождения ребенка молодая женщина, по крайней мере в приличных семьях, получала внимание и заботу. Для нее выбирали повивальную бабку, и пожилые родственники церемонно шли к ней, чтобы нанять ее присматривать за будущей матерью. Как только повивальная бабка соглашалась, — правда, сначала возражала, говоря, что она всего лишь «несчастная, глупая, неграмотная старуха», — она шла в дом своей пациентки и разжигала костер для паровой бани. Вместе с молодой женщиной она шла в темаскалли, позаботившись о том, чтобы баня не была слишком горячей, и там она ощупывала пальцами живот своей подопечной, чтобы определить, как лежит ребенок.

Затем она давала ей советы: женщина должна была воздерживаться от жевания циктли, опасаясь того, что у младенца распухнут небо и десны, что помешает кормить его; она не должна была поддаваться ни гневу, ни страху, а всем домашним было велено давать ей все, чего она ни пожелает. Если она будет смотреть на красные предметы, то ребенок родится косым. Если ей захочется выйти из дому ночью, то она должна присыпать свою рубашку или пояс золой, иначе ее могут напугать духи. Случись ей смотреть на небо в темное время суток, ребенок родится с заячьей губой, если только мать в качестве меры предосторожности не будет носить на теле под одеждой обсидиановый нож. Говорилось также, что если отец, выйдя из дому ночью, увидит призрак, то у ребенка будет больное сердце. Короче говоря, в течение всего времени до рождения ребенка целая сеть запретов и традиционных верований окружали женщину и даже отца будущего младенца, чтобы, как они думали, защитить его.

Повивальная бабка в одиночку управлялась с родами: она брала на себя заботу о домочадцах, готовила еду и ванны и массировала живот своей пациентки. Если роды затягивались, женщине давали выпить жидкое лекарство, приготовленное из сиуапатли (Montanoa tomentosa), которое вызывает сильные родовые схватки. Если это не помогало, тогда прибегали к последнему; средству, напитку из воды с кусочком хвоста опоссума. Считалось, что это варево вызовет немедленные и даже бурные роды.

Если ванны, массаж и лекарства, не возымели никакого действия, повивальная бабка запиралась со своей пациенткой в комнате. Она призывала богинь, особенно Сиуакоатль и Килацтли. Если она видела, что ребенок умер у матери в утробе, она брала кремневый нож и вырезала плод.

Для всех женщина, умершая при родах, приравнивалась к воину, погибшему в сражении или принесенному в жертву. «После смерти ее тело обмывали и обряжали в лучшие новые одежды. Ее муж нес ее на спине до того места, где она должна быть погребена. Волосы умершей оставляли распущенными. Все старухи и повивальные бабки собирались вместе, чтобы сопровождать тело. Он» несли щиты и мечи и по мере своего продвижение издавали крики, подобно атакующим воинам. Молодые люди, которых называли тельпопочтин (обитатели тельпочкалли), выходили им навстречу и пытались с боем отнять у них тело женщины…»

«Умершую женщину хоронили на закате… во дворе храма, посвященного богиням, которых называли божественными женщинами или сиуапипильтин (принцессы)… Ее муж вместе со своими друзьями охранял ее течение четырех ночей кряду, чтобы не дать никому украсть тело. Молодые воины искали возможность украсть его, так как считали его чем-то священным или божественным. И если в борьбе со старухами им удавалось заполучить его, то они немедленно на глазах у этих женщин отрезали у умершей средний палец с левой руки. А если им удавалось украсть труп ночью, они отрезали тот же самый палец и волосы и хранили их как реликвии. Причина, по которой молодые воины стремились заполучить палец и волосы умершей женщины, была такова: когда они шли на войну, то прикрепляли этот палец или волосы на свои щиты и говорили, что они придадут им смелость и отвагу… что волосы и палец дадут им силу и ослепят глаза их врагов».

«Говорили, что женщина (умершая при родах) отправлялась не в потусторонний мир, а во дворец солнца и что солнце забирало ее к себе за ее бесстрашие… Женщин, погибших на войне или умерших при первых родах, называют мосиуакецке (храбрые женщины), и они числятся среди тех, кто погибает в сражении. Все они отправляются к солнцу и живут на западной стороне небес; вот почему старики называли запад сиуатлампа (женская сторона)… Женщины приветствовали солнце в зените и спускались вместе с ним к западу, неся его на носилках, сделанных из перьев птицы кецаль. Они шли перед ним, крича от радости, превознося его, борясь друг с другом. Они оставляли его в том месте, где солнце опускается, и туда приходили встречать его те, кто жил в подземном мире».

Судьба «храброй женщины» в загробном мире поэтому была точь-в-точь такой же, что и у воинов, погибших в сражении или на жертвенном камне. Воины сопровождали солнце с момента его восхода до наивысшей точки, а женщины — от зенита до захода. Женщины становились богинями, и поэтому их называли сиуатетео — «богоподобные женщины». Благодаря своим страданиям и смерти они заслужили себе обожествление. Они были пугающими

божествами сумерек и в определенные ночи появлялись на перекрестках дорог и насылали паралич на тех, кто им встречался. Их отождествляли и с

западными богинями Тамоанчана (западный рай), и с чудовищами конца света.

Болезни и старость

Понятия древних мексиканцев о болезни и медицине, равно как и их обычаи, представляли собой сложную смесь религии, колдовства и науки. В них присутствовала религия, так как считалось, что определенные божества либо насылают болезни, либо лечат их; к ним примешивалось колдовство, так как обычно болезнь приписывали черной магии какого-либо колдуна и именно в магии искали исцеления; и была наука, так как медицина ацтеков имела в некотором отношении необычайно современный вид, располагая знаниями о свойствах растений и минералов, о пользе кровопускания и ванн. Однако не возникает сомнений, что из этих трех составных частей первые две играли гораздо более важную роль; а из них двоих колдовство брало верх над религией. Врач (тиситль), женщина или мужчина, был прежде всего колдуном, но колдуном добрым, проверенным и принятым в обществе, в то время как черный маг, занимающийся колдовскими наговорами, подвергался осуждению.

В настоящее время индейцы-нахуа из Сьерра-де-Орисабы видят в болезни четыре возможные причины: попадание в больного инородного тела посредством черной магии; смерть или рана, нанесенная тотему больного (его нахуалли или двойнику из мира животных) врагом или злым колдуном; потеря тоналли (это слово используется для обозначения души и жизненного дыхания, равно как и знака, под которым родился больной, и его судьбы) и, наконец, то, что по-испански называется «aires», а на языке нахуатль «ээкатль коколицтле», то есть «воздух болезни», невидимые глазу и пагубные воздействия, которые носятся в воздухе вокруг рода человеческого, особенно ночью.

Эти представления напрямую ведут свое начало от тех идей, которые были приняты в период до прихода испанцев. Широко была распространена вера во введение при помощи черной магии в тело человека инородного тела с целью навлечения болезни, и знахарок называли тетлакуикуилике («те, которые достают камни из тела»), тетланокуиланке («те, которые достают червей из зубов») и тейшокуиланке («те, которые достают червей из глаз»).

Хотя слово тоналли на языке нахуатль в его современном смысле стало употребляться, вероятно, не так давно, когда-то его значение объединяло в себе талант, присущий каждому человеку, его счастливую судьбу и его «звезду» в смысле «предопределение». Что же до вредоносного «воздуха», то раньше считалось, что он имеет отношение к Тлалоку и тлалоке, богам гор. «Они (индейцы) верили, что определенные болезни, видимо те, которые вызываются холодом, пришли с гор или что эти горы могли излечить их. Те, кто был болен этими болезнями, давали обет устроить торжество или совершить жертвоприношение какой-либо одной близлежащей горе или горе, к которой они испытывали особую привязанность. Точно такой же обет давали и те, кому грозила опасность умереть, утонув в реке или море. Болезнями, из-за которых давали подобные обеты, были подагра любой части тела, паралич конечностей или всего тела, распухание шеи или любой другой части тела, усыхание конечности или общая малоподвижность… Те, кто был поражен этими болезнями, давали обет сделать изображение бога ветра, богинь воды и бога дождя».

Кожные болезни, язвы, проказа и водянка также приписывались Тлалоку. Считали, что судороги и детский паралич навлекаются теми сиуапипильтин, которые упоминались ранее. «Эти богини летают по воздуху вместе, и, когда захотят, они появляются перед теми, кто живет на земле, и насылают на мальчиков и девочек болезни, парализуя их и вселяясь в тела людей». Современная вера в злой «воздух» — это всего лишь то же самое, только обезличенное, предание.

Другие божества, Тласольтеотль и ее спутницы, покровительствовавшие плотской любви, также могли вызывать болезни. Верили, что мужчина или женщина, предававшиеся запрещенной любви, распространяли вокруг себя нечто вроде длительного злого заклятия под названием тлакальмикицтли («смерть от похоти»), и из-за этого их детей родственников поражала тоска и чахотка, словно это была нечистоплотность, физическая и нравственная, и вылечиться можно было, только сходив в баню, то есть пройдя обряд очищения и призвав тласольтетео, богинь любви и желания.

Бог молодости, музыки и цветов Шочипилли, которого также называли Макуильшочитль, наказывал тех, кто нарушал запреты, например мужчин и женщин, которые спали вместе во время поста. На них он насылал венерические заболевания, геморрой и кожные болезни. Считалось, что Шипе Тотек вызывает глазные болезни.

Если какие-то боги вызывали болезни, то другие, или даже те же самые могли исцелять. Тлатоке и Шочипилли могли откликнуться на молитвы и жертвоприношения и освободить от хворей, которые они наслали. При родах женщинам помогал бог огня, равно как и богиня Сиуакоатль, которая покровительствовала тем, кто принимал паровые ванны. Другая богиня, Цапотлатенан, излечивала язвы или нарывы на коже головы, ссадины и хрипоту; а маленький чернолицый бог Ицтлильтон исцелял детей. «В его храме стояли закрытые горшки, в которых находилось то, что называли его черной водой (ицтлильау). Когда заболевал ребенок, его относили в храм Ицтлильтона, открывали горшок, ребенку давали выпить этой черной воды, и он излечивался».

Когда индеец бывал нездоров, первым делом надо было установить причину его болезни. Диагноз ставили при помощи гадания, а не благодаря наблюдению за симптомами болезни. Для этого целитель бросал маисовые зерна на кусок ткани или в чашу с водой и делал выводы, исходя из того, как падали зерна, кучно или отдельно друг от друга, плавали они на поверхности воды или ложились на дно.

Чтобы узнать, потерял ли больной ребенок тоналли, знахарка держала его над сосудом, заполненным водой, и глядела в него, как в зеркало,

одновременно призывая богиню воды. «Tlacuel, tla xihuallauh, nonan chalchiuhe, chalchiuhtli ycue, chalchiuhtli ihuipil, xoxouhqui ycue, xoxouhqui ihuipil, iztaccihuatl». (Услышь, приди, мать моя, камень нефрит, ты, у которой юбка из нефрита, ты, у которой рубашка из нефрита, зеленая юбка, зеленая рубашка, белая женщина.) Если лицо ребенка казалось потемневшим в водном зеркале, как будто покрытым тенью, это означало, что у него украли тоналли.

В других случаях тиситль обращался к священному растению ололиуки, семена которого вызывали состояние, похожее на опьянение, и видения. Иногда врач, или пациент, или третье лицо использовали пейотль, или табак. Считалось, что галлюцинации, вызываемые этими растениями, раскрывают причину болезни: какая черная магия вызвала болезнь и какой колдун. Обвинение какого-либо человека такими прорицателями никогда не ставилось под сомнение, и по этой причине между семьями заболевших людей и мнимыми колдунами возникала вражда и неугасающая ненависть.

В обиходе были и другие способы диагностической магии: гадание на веревках, которым занимались мекатлапоуке, и «измерение руки», ритуал, во время которого целитель, натерев руки табаком, «измерял» левую руку пациента ладонью своей правой руки.

Как только выяснялась природа и причина заболевания, начиналось лечение. Если это была болезнь, посланная богом, его пытались умилостивить жертвоприношениями. В других случаях лечение включало в себя то или иное количество магических действий: заклинания, нагнетание воздуха в разные полости тела, наложение рук, «извлечение» камней, червей или клочков бумаги, которые, как считалось, были помещены в тело больного, — а также использовалось терапевтическое лечение, основанное на реальных знаниях: кровопускание, ванны, слабительное, перевязки, пластыри и питье из экстрактов или настоев трав.

Во всех этих действиях большую роль играли табак и ладан. Когда табак толкли или перемалывали, с ним разговаривали; его называли «тот, которого поджигали девять раз». Пальцы врачевателя называли «пять тоналли», и, вообще говоря, язык, использовавшийся в этих магических формулировках, был очень образным и загадочным. Вот как, например, лечили головную боль. Тиситль крепко массировал голову больного и говорил: «Вы, пять тоналли, направленные все в одну сторону, и вы, богини Куато и Кашоч, кто это могущественное существо, которое убивает нашего масеуалли? Это говорю я, жрец, повелитель заклинаний. Мы найдем его на краю священной воды (моря) и сбросим его в священную воду». Говоря эти слова, он сдавливал виски больного руками и дул ему на голову. Затем он заклинал воду такими словами: «Услышь меня, мать, ты, что носишь юбку из нефрита. Приди сюда и верни жизнь этому масеуалли, который служит нашему богу». По мере того как он говорил, он увлажнял водой лицо и голову больного. Если это лечение не давало результата и если голова распухала, целитель прикладывал к ней табак, смешанный с корнем под названием чалалатли, произнося одновременно такое заклинание: «Я, жрец, я, повелитель заклинаний, (я спрашиваю) где тот, кто убивает эту заколдованную голову. Приди, тот, кого сокрушили девять раз и зажгли девять раз (табак), и мы вылечим эту заколдованную голову при помощи красного лекарства (корня чалалатли). Я призываю холодный ветер, чтобы он излечил эту заколдованную голову. О ветер, говорю я тебе, принесешь ли ты исцеление для этой заколдованной головы?»

Если болезнь поселялась у человека в груди, ему давали кукурузную кашу, смешанную с корой куаненепилли (пассифлоры), и при наложении рук говорили: «Вы, пять тоналли, я, жрец, я, повелитель заклинаний, я ищу зеленую боль, темно-желтую боль. Где она спрятана? Заколдованное лекарство, говорю тебе я, жрец, я, повелитель заклинаний, я хочу вылечить эту больную плоть. Ты должно отправиться в семь пещер (легкие). Не тронь желтого сердца, заколдованное лекарство: я изгоняю отсюда зеленую боль, темно-желтую боль. Придите, вы, девять ветров, изгоните зеленую боль, темно-желтую боль».

Наряду с заклинаниями и магическими действиями мексиканские врачеватели умели использовать лечение, основанное на определенном знании человеческого тела — знании, которое, без сомнения, было широко распространено в стране, где так часто приносили в жертву людей, — и свойств растений и минералов. Они лечили переломы и накладывали шины на сломанные конечности. Они умели пускать пациентам кровь при помощи обсидиановых ланцетов. Они накладывали смягчающие средства на нарывы и тщательно размельченный обсидиан — на раны: «Растертый в муку и посыпанный на свежие раны и язвы, этот минерал очень быстро заживляет их».

Их фармакопея включала определенные минералы, плоть некоторых животных и, главным образом, очень большое количество растений. Добрый отец Саагун доходит до того, что подтверждает силу некоторых минералов. «Есть также, — пишет он, — определенные камни, называемые эцтетл, кровавики, которые могут останавливать кровотечение из носа. Я сам испробовал силу этого камня, так как у меня есть его кусок размером с кулак или чуть меньше. И в 1576 году, во время эпидемии, я вернул к жизни многих людей, которые теряли кровь и саму жизнь из-за носовых кровотечений. Достаточно было взять его в руку и подержать его несколько минут, чтобы кровотечение остановилось. И больные излечивались от этой болезни, которая убила и попрежнему уносит в могилу так много людей в Новой Испании. И таким фактам есть много свидетелей в городе Сантьяго-Тлателолько».

Тот же самый историк сообщает, что некий камень под названием киаутеокуитлатль («золото дождя») «хорош для тех, кто боится раскатов грома… а также для тех, у кого лихорадка. Этот камень находят в окрестностях Джалапа, Ицтепека и Тлатлаукитепека, и жители этих мест говорят, что, когда в горах начинает грохотать гром и идти дождь, эти камни падают из туч, попадают в землю и так растут год за годом; а индейцы ищут их… Они копают землю и достают эти камни».

Известно, что фантастические свойства приписывались камням, животным (например, хвост опоссума, который уже упоминался) и растениям. Но также известно и то, что с течением времени индейцы сумели накопить значительную сумму реальных экспериментальных знаний о растениях своей страны. В этом смысле, если их медицину сравнить с той медициной, которая была в ходу в это же самое время в Западной Европе, можно задать вопрос: а не была ли медицина ацтеков более научной? Не считая магических приемов, которые использовал мексиканский тиситль, в применении ими лекарственных растений было, без сомнения, больше истинной науки, чем в рецептах европейского врача того времени Диафойруса.

Безусловно, на конкистадоров произвела большое впечатление действенность некоторых местных лечебных средств. В 1570 году король Испании Филипп II отправил в Мехико своего врача Франсиско Эрнандеса, и он за семь лет усердного труда, потратив огромную (для того времени) сумму в шестьдесят тысяч дукатов, собрал значительное количество информации о лекарственных растениях этой страны и составил великолепный гербарий. К сожалению, он умер прежде, чем сумел опубликовать свою работу, и часть его рукописей была уничтожена в 1671 году пожаром в Эскориале. Тем не менее большие отрывки из нее были опубликованы в Мексике и Италии, которые дают представление о необыкновенном богатстве мексиканского лекарственного материала в XVI веке: Эрнандес перечислил не менее тысячи двухсот растений, использовавшихся в лечебной практике.

Большую часть своей одиннадцатой книги Саагун посвящает травам и лекарственным растениям. Современные исследования показали, что во многих случаях ацтекские врачеватели очень точно, хотя и эмпирическим путем, выделили свойства растений, которые они использовали в качестве слабительных, рвотных, мочегонных, успокоительных, жаропонижающих и других средств.

Среди прочих можно упомянуть перуанский бальзам, слабительное из растения ялапы, сарсапарель, ицтакпатли (psoralea pentaphylla L.), которое с успехом использовали как жаропонижающее средство, чичикуауитль (garrya laurifolia Hartw.), эффективный в борьбе с дизентерией, ицтакоаненепилли как мочегонное, ництамалашочитль как оттягивающее средство, валериану, которую они использовали в качестве спазмолитического средства, иматлалицтик (commelina pallida) в качестве кровоостанавливающего. Но эта область все еще в значительной степени не исследована, и многое остается сделать, чтобы идентифицировать бесчисленные виды растений, упомянутые в текстах, и подтвердить их лечебные свойства.

Мексиканец, которому удалось избежать смерти на войне и от болезни (и от врачевателей) и достичь достаточно преклонного возраста, чтобы считаться одним из уэтке (старейшины), игравших такую важную роль в семейной и политической жизни, мог предвкушать мирный и заслуженный отдых в последние годы жизни.

Если он служил государству в качестве солдата или сановника, он становился пенсионером и как таковой получал жилье и содержание. Если он был всего лишь простой масеуалли, он занимал место в районном совете. Если он умел произносить речи, он мог предаваться высокопарным публичным выступлениям по любому поводу (а их было множество), когда они требовались согласно обычаю и этикету. Пользующийся всеобщим уважением, он делал замечания, предостережения и давал советы. Наконец, он мог позволить себе безбоязненно пить октли на званых вечерах и семейных трапезах песте с мужчинами и женщинами его возраста, доходящей до состояния опьянения.

Смерть была не за горами. Готовя себя к ней, те, кто в течение своей жизни совершил какие-либо серьезные преступления или имел какой-нибудь тайный грех, вроде супружеской измены, думали о покаянии. Последствием покаяния было не только отпущение грешнику его грехов. Он также становился недосягаем для закона, о покаяние могло иметь место только один раз в жизни, так что большинство людей не обращались к исповеднику до самого последнего момента.

Покаянию покровительствовали два божества — Тескатлипока, потому что он видел все, будучи невидимым и вездесущим, и Тласольтеотль, богиня разврата и незаконной любви, которую также называли Тлаэлькуани («та, которая ест грязь (грех)» и, значит, «та, которая отпускает грехи»). «Ее называли Тлаэлькуани, потому что кающийся грешник исповедовался ей и раскрывал перед ней все свои грехи. Он рассказывал ей все без утайки и выставлял на обозрение все свои нечистые дела, какими бы темными и неприглядными они ни были, не стыдясь ничего. Когда человек исповедовался перед ней, все становилось явным».

Именно Тласольтеотль внушала самые греховные желания, «и в то же самое время она же и прощала за них. Она уносила скверну, очищала, омывала… и таким разом она прощала».

Грешник сообщал тлапоуки, умевшему читать и ковать священные книги, о своем желании исповедаться, и жрец, сверившись с книгами, назначал благоприятный день. Если желающий исповедаться был заметной фигурой, исповедь проходила у него дома. Если нет, человек обычно приходил к жрецу в означенный день. Оба они садились на новые циновки у огня. Тлапоуки бросал в пламя ладан и, пока ароматный дым распространялся по комнате, он взывал к богам: «Мать богов, отец богов, о ты, древний бог (огонь), узрите бедного человека, который пришел сюда. Он пришел, рыдающий, печальный и полный тревоги. Возможно, он согрешил. Возможно, обманывая себя, он жил неправедно. Он пришел с тяжелым сердцем, полным печали. Владыка наш господин, ты тот, который и близко, и далеко, пусть уйдет его тревога, успокой его сердце».

Затем, обращаясь к кающемуся грешнику, он уговаривал его исповедоваться искренне, открыть все свои тайны и не сдерживать себя, стыдясь. Кающийся клялся, что он будет говорить всю правду: он касался земли пальцем руки, затем прикладывал палец к губам и бросал в огонь ладан. Таким образом он связывал себя клятвой земле и огню (или солнцу), то есть высшему двойственному божеству. Затем он подробно рассказывал своей жизни, перечисляя все свои грехи.

Когда его рассказ был окончен, жрец назначал ему наказание, которое было различным по степени своей суровости: короткие или продолжительные посты, скарификация языка (его могли проткнуть насквозь и протолкнуть через эту рану до восьмисот колючек или соломинок), жертвоприношения Тласольтеотль и различные лишения. Как только эта епитимья кончалась, человека «уже нельзя было подвергнуть никакому наказанию на этой земле». Жрец был обязан хранить строжайшую тайну, «так как то, что он услышал, было сказано не для него, а для божества».

Смерть и загробная жизнь

У ацтеков существовали два погребальных обряда: кремация и захоронение.

Хоронили тех, кто погиб, утонув, а также убитых молнией и умерших от проказы, подагры или водянки — короче говоря, тех, кого наметили и унесли из этого мира боги воды и дождя. На тело утонувшего человека, в частности, смотрели с величайшим благоговейным трепетом, так как верили в то, что если индеец утонул в озере, то это значит, что его утащил на дно ауитсотль, мифическое существо. Когда тело всплывало на поверхность без единой раны, но без глаз, ногтей и зубов — вырванных ауитсотлем, — никто не осмеливался дотронуться до него. И тогда шли сообщить об этом жрецам.

«Говорили, что божественный Тлалок отправил душу утонувшего человека в земной рай, и по этой причине тело несли на носилках с большим почетом, чтобы похоронить его в одной из молелен, которые называются апаукалько (небольшие храмы богов воды, расположенные на берегу озера). Носилки украшали тростником и играли на флейте, идя впереди тела».

Кроме того, как мы уже видели, женщин, умерших при родах и после этого возведенных в ранг божества, хоронили во дворе храма сиуапипильтин. Все остальные тела кремировали. В свое время все цивилизованные племена Мексики использовали ту или иную форму погребального обряда: стоит хотя бы упомянуть погребальные камеры майя в Паленке и сапотеков и миштеков в Монте-Альбан, а также знаменитый погребальный костер Кецалькоатля, так как у тольтеков было принято кремировать мертвых. Кочевые народы севера хоронили своих мертвых, но переняли у тольтеков их обычай — по крайней мере, так было в семьях вождей. Царь Тецкоко Иштлильшочитль был первым правителем этой династии, чье тело было сожжено «в соответствии с обрядами и церемониями тольтеков». Вполне вероятно, что древние оседлые народы плато практиковали погребения; это объясняло, почему мертвецов, избранных Тлалоком и другими божествами, ожидал такой обряд.

Во времена ацтеков бок о бок существовали два вида похоронных обрядов, и выбор семьи определялся только тем, как именно умер человек. Знатных людей торжественно хоронили в сводчатых подземных камерах. Безымянный конкистадор рассказывает о том, как он сам принимал участие во вскрытии

могилы, в которой был найден сидящий на стуле мертвец, при котором был его щит, меч и драгоценности: в могиле было золота на три тысячи кастельяно.