- 1 1 8 млн. долл. В предыдущий период экспорт из Дубай сократился на 25% вследствие принятия Ираном жестких мер против контрабанды и использования твердой валюты.
Как результат, этот аспект политики двойного сдерживания США оказывается для Ирана скорее раздражителем, нежели чем-то более серьезным. В действительности осуществление этой политики скорее бьет по нефтяным доходам американских компаний, чем по доходам Ирана от нефтяного экспорта.
ПРИЛОЖЕНИЕ 2
Что пошло не так в Иране?
Стэнли Т.Эскудеро*
В течение всего послевоенного периода, в особенности после 19S3 г., США поддерживали крайне близкие отношения с шахом Ирана и его режимом. Мы сыграли важную роль в смещении левого националиста премьер-министра Мосаддыка и возвращении шаха из его короткого изгнания в Европе. Мы потратили несколько миллиардов долларов на разнообразные проекты помощи, многие из которых были правильно задуманы и высоко оценены. Основываясь на наших близких интересах с точки зрения региональной безопасности и покупательной способности Ирана, мы помогли Ирану стать одной из доминирующих стран Персидского залива. У нас в Иране были тысячи военных и гражданских советников и инженеров. Мы поддерживали сильного монарха, достаточно проницательного, чтобы видеть необходимость государственного развития, и, очевидно, достаточно смелого, чтобы брать на себя лидерство в общегосударственных экономических и социальных реформах, которые привели бы Иран в 20 век.
Тем не менее когда я вернулся в Тегеран в ноябре 1978 г. после трех с половиной лет отсутствия, шах держался у власти из последних сил. Американские чиновники ездили в бронированных автомобилях с вооруженной охраной, защищавшей их не от террористов, а от толпы обычных иранцев. Посольство и другие американские учреждения охраняли грузовики иранских солдат, вооруженных автоматами. Все равно и на посольство, и на наше консульство в Тебризе были совершены нападения, а территория последнего - оккупирована. Позже и само посольство было ненадолго захвачено. Мощные антиамериканские настроения пронизали практически все слои иранского общества. Многие соображения, на которых основывалась наша политика, обернулись
* Stanley Т. Escudero. What Went Wrong in Iran. Confidental documents from the US Espionge Den (63). Техран, 1987, cc. 70-73. Перевод с английского И. Алиева.
против нас. Ситуация стала намного хуже после отъезда шаха в середине января. Угроза еще большего разгула анархии стала реальной.
Очевидно, что за некоторое время до падения шаха наша политика по отношению к Ирану, которая неплохо нам служила более 30 лет, стала неадекватной и во многих случаях противоречащей нашим интересам. Естественно в связи с этим задать вопрос: что пошло не так? Почему мы, со всей мощью нашего присутствия в Иране, не предвидели этих проблем?
Полный анализ событий и факторов, которые привели к падению диктатуры шаха, долго еще будет предметом для ученых споров. В любом случае, он лежит далеко за рамками этой статьи. Тем не менее очевидно, что этот провал был результатом настоящей внутренней революции, а не мятежа, организованного извне.
Если несколько упростил» суть дела, можно сказать, что основой шахской системы управления были твердая власть, базировавшаяся на безжалостной машине служб безопасности, и финансовые возможности смягчать недовольство населения, оплачивая программы развития, выдавая прямые субсидии и кооптируя тех, кто в противном случае составил бы оппозицию режиму. Годы репрессий, коррупции, бездарного руководства, лести, пустых обещаний и просто общей неэффективности ослабили оба этих столпа режима и сделали многих иранцев, всегда циничных и недоверчивых к своему правительству, неспособными видеть многие значительные и ценные достижения имперского правления. Быстрая модернизация и растущие возможности образования тоже подготовили провал Пехлеви.
Два события, на мой взгляд, нанесли последний удар. Первое, и самое важное, - лично принятое шахом в 1974 г. решение использовать сильно возросшие доходы Ирана от продажи нефти для ускорения развития страны. При этом шах отдавал себе отчет в том, что производство может не вырасти достаточно быстро, чтобы удовлетворить возросший спрос, и, таким образом, будет спровоцирована инфляция. Когда это решение было принято, в Иране уже действовала инфляция в десятки процентов. Стране недоставало технической инфраструктуры, квалифицированной рабочей силы и управленческих кадров для того, чтобы переварить перемены, даже наполовину столь грандиозные. К этим недостаткам прибавлялась приверженность шаха к своим раздутым и бесполезным вооруженным силам. Как следствие, практически везде программа развития провалилась, а инфляция восторжествовала. Сейчас ее уровень более 50%. По мере того как ухудшались экономические условия, разрыв между доходами разных социальных групп становился все более очевиден. Недовольство населения росло, а способность правящего режима использовать финансовые ресурсы для поддержания власти ослабевала.
Вторым событием было начало проведения администрацией Картера политики прав человека. Многие иранцы упорно верят, что иностран-
цы управляют политикой их страны начиная с конца 19 века: вначале русские и британцы, а потом, с 1953 года, американцы. Некоторые оппозиционеры истолковали политику прав человека как отход США от шаха и, как следствие, ослабление его власти. Они почувствовали себя сильнее и активизировались. В это же время шах, стремясь создать политический климат, который обеспечил бы плавный переход власти его сыну, а, может быть, также под давлением политики прав человека начал делать шаги к либерализации иранской политической жизни.
Вообще у иранцев специфический взгляд на власть: они считают ее препятствием на пути своих личных достижений и стараются обходить ее, когда только можно. Как только им это удается, они теряют всякое уважение к власти; только ту власть, которую нельзя обойти, нехотя уважают.
Абсолютная власть шаха установила четкие границы дозволенного несогласия. Его шаги к либерализации и наши заявления по поводу прав человека размыли эти границы, не установив новых. Не желая верить, что власть может ослабить контроль по причине иной, чем собственная слабость, иранский народ начал раздвигать рамки во всех направлениях, пытаясь нащупать новые границы индивидуального политического поведения. На сегодняшний день они их до сих пор не нашли, поскольку шах не смог или не захотел предпринять жесткие меры, которые могли бы восстановить его положение, а новому правительству еще предстоит выработать инструменты власти, навыки руководства и добиться единства страны.
В подходящий момент изгнанный исламский лидер, аятолла Рухолла Хомейни, активизировал оппозицию и стал символом и центром народной ярости. Так же, как и для всех других успешных революционных народных движений в современной истории Ирана, исламское движение сыграло роль крыши, под которой смогли объединиться разнородные оппозиционные элементы, и дало революции бесценную возможность привлечь в свои ряды огромное число людей.
Одна и та же революционная коалиция привела, прямо или косвенно, к смерти одного шаха, изгнанию другого и временному изгнанию третьего на протяжении последних 83 лет. Теперь она же свергла последнего, может быть, шаха. Из всех шахов, которые правили Ираном со времени основания каджарской династии в 1796 году, только один взошел на трон в результате спокойной передачи власти. Если вспомнить об исторических прецедентах, угроза, которую представляла иранская революция для Мохаммеда Резы Пехлеви, не должна была бы оказаться неожиданной. Однако оказалась.
Проще говоря, я думаю, что мы не были готовы к падению режима Пехлеви просто потому, что мы не хотели видеть правды.
Было бы преувеличением, но не слишком сильным, сказать, что сразу после 1953 года шах был американской марионеткой. Однако с
течением времени он становился все более уверенным в себе, более независимым, и мы все больше сотрудничали с ним почти на равных правах. По мере развития этих более здоровых отношений, тем не менее укоренялось и фундаментальное заблуждение американской политики - уверенность, что интересы политики США в Иране совпадают с интересами режима Пехлеви. Примерно в 1968 году, насколько я смог определить по старым документам, негласной политикой Госдепартамента и Посольства (возможно, и администрации, хотя младший офицер никогда не сможет это точно установить) стало ограничение количества отчетов, где критиковался шах. Те же ограничения действовали во время моей собственной работы в Тегеране в 1971-1975 гг. Когда я поднял этот вопрос, мне было разъяснено, что критическая информация может попасть в результате утечки к врагам шаха в Вашингтоне и быть ими использована. В конкретном случае, когда мне было приказано не сообщать о временной женитьбе шаха на молодой иранке, меня заверили, что этот случай полностью освещен в официально-неформальных письмах. Не совсем очевидный выбор средства информирования разведывательной организации о возможно значимом событии.
Осуществляя эту, по сути, нечестную политику в течение последнего десятилетия, Департамент сам себе отказывал в информации, которая могла бы дать США возможность лучше приготовиться к последним событиям в Иране.
Эта ошибка была осложнена тем, что связи посольства сводились к людям, чье общение с нами не огорчало шаха. Контакты с лидерами старой оппозиции и с исламистами были запрещены. Вместо этого посольство ограничивало свой круг общения все теми же людьми, с кем оно контактировало на протяжении последних 25 лет. В целом эти люди поддерживали шаха. Их богатство, власть, влияние и, до известной степени, физическое здоровье зависели от их умения удерживать благосклонность монарха. Но, глядя на Иран через глаза этой ограниченной группы людей, мы смотрели на страну через монаршую же призму. Неудивительно, что основная часть информации, поступавшей из этих источников, содержала положительные оценки шаха и его программ.
Даже если бы мы стремились передавать взгляды всех элементов иранского общества, нам бы помешал недостаток офицеров, которые хорошо говорили бы на фарси. Контакты с исламскими лидерами и лидерами базара практически невозможны без беглого владения языком; то же касается многих преподавателей и студентов. Путешественник в провинции пребывает в полном неведении, если он не может говорить на языке народа.
Советским специалистам давали пять лет на изучение Востока, прежде чем посылать их в Иран; когда они приезжали, они действительно хорошо могли говорить, писать и читать на фарси. Было не нереа-
листично пытаться осуществить что-то подобное, но нашим офицерам в лучшем случае удавалось поучиться фарси 10 месяцев. До того, как окунуться в тегеранский мир, где многие говорят по-английски, им надо было бы затвердить те азы, которые они выучили в США, полугодичной или годичной стажировкой в провинциальном иранском университете, например в Университете Фирдоуси в Мешхеде, где есть прекрасная программа по обучению фарси. Не у всех офицеров может получиться пройти такой более длительный языковой курс, однако это должно быть непреложным требованием к сотрудникам политических служб.
Гладя назад, становится ясно, что мы усиливали свою предрасположенность к сохранению невежества во многих аспектах жизни в Иране, естественным образом предпочитая легкий путь. У нас не было другого выбора, как работать с абсолютным монархом в Иране; в любом случае, он давал нам то, что мы хотели. Так зачем искать еще чего-то? В нынешнем мире любая политика, которая работает 25 лет, хорошая политика.
Позор в том, что мы совсем не были поставлены перед дилеммой, единственной альтернативой успеху в которой было поддержать неудачника. Мы вполне могли бы иметь более широкие контакты с минимальным вредом для наших отношений с шахом. Когда мы в конце концов сообщили ему о нашем решении установить контакты с оппозицией, он просто подозрительно поворчал.
Менее нерешительный подход к информированию не только мог бы дать нам возможность спасти шаха. Что случилось с ним, все равно случилось бы - рано или поздно, с этим ли шахом или с его сыном; к тому времени, когда мы знали бы о грядущей революции, могло бы быть уже слишком поздно пытаться ее остановить. Но если исходить из того, что наше правительство было готово действовать на основании той информации, которая противоречила бы принятой политике, более широкие контакты и точные отчеты, даже если бы они причинили некоторый ущерб отношениям между США и правительством Ирана, могли бы дать нам возможность предвидеть многое из того, что произошло, и минимизировать вред, нанесенный нашей позиции в Иране. На сегодняшний день, поскольку речь идет о нынешнем правительстве и народе Ирана, эта позиция полностью разрушена и может быть частично восстановлена лишь ценой больших усилий.
Мы делали такие же ошибки в послевоенном Китае и во Вьетнаме и будем продолжать их делать до тех пор, пока мы будем путать интересы правительства-клиента с нашими собственными. Однажды мы просто обязаны будем понять, что задача политических отчетов - предоставлять информацию и серьезный анализ для того, чтобы помогать принимать политические решения, а не для того, чтобы поддерживать существующую политику. В конце концов, эта политика может быть неверной.
40 Зак. 65