Пражский проповедник Ян Желивский, будучи идейным вождем городской черни, выступал против любого богатства. Он активно вмешивался в жизнь ремесленных слоев города, не обращая внимания на национальность трудящихся. «Резких упреков Желиваского не избежали и ремесленники. Он прямо перечисляет «нечистые ремесла», относя к ним ремесло сапожников, живописцев, золотых дел мастеров, пекарей, резчиков, каменщиков, плотников, поскольку в этих ремесленниках он видит эксплуататоров» [4; с. 67]. Желивский прямо утверждал, что в приближении конца света работать нельзя, нужно голодать, а если кто-нибудь пытается улучшить свою жизнь, хотя бы и собственным трудом, то он «не выдержал испытания». Помощники проповедника ходили по ремесленным мастерским и ломали орудия труда, не разбираясь, кто из ремесленников немец, а кто чех. Желивский без стеснения вмешивался в работу мэрии, врываясь на заседания в сопровождении толпы вооруженных последователей и заставляя магистратов признавать выходки его учеников законными.
Хилиастические лидеры, вроде Мартина Гуски и Яна Желивского, обильно встречались и в таборитских отрядах, провоцируя расправы над дворянством и духовенством, не различая национальности и даже не устанавливая ничьей вины. Например, в ноябре 1419 г. в замках Раби и Седлице табориты без пощады убили всех, кого удалось схватить, особенно издеваясь над монахами и панами. Гуситы даже сожгли местные церкви. При этом вдохновившие их на такие зверства проповедники остались анонимными, именуя себя «ангелами Божьих отрядов».
В результате подлинные национально-освободительные силы, представленные чешским дворянством во главе с рыцарями Яном Жижкой из Троцнова и Яном Гвездой из Вицемилиц, стали отождествляться в глазах всей Европы с кровожадными сектантами. Не случайно Папа Римский организовал против гуситов ряд крестовых походов; такие меры не принимают против повстанцев с далекой окраины. Требования гуситов были более чем умеренными: веротерпимость, причастие по православному обряду («требование чаши»), секуляризация церковных земель и равенство чехов и немцев перед законом («наказание за грехи»). Повстанческое руководство, состоявшее из чешских рыцарей, понимало опасность хилиастической пропаганды. Ориентируясь на отделение Чехии от Священной Римской империи или, по крайней мере, на предоставление ей собственной королевской династии и, тем самым, автономии, тот же Ян Жижка изгнал «ангелов Божьих отрядов» из Табора, в 1421 г. по его приказу были разогнаны адамиты, а чуть позже отважный полководец даже пригласил на пустующий чешский престол польского королевича Сигизмунда Корибутовича. В 1422 г. пражанами был убит Ян Желивский, из-за выходок которого не удавалось даже скоординировать действия городского гарнизона с отрядами таборитов. Казалось, что вот-вот национальное чешское дворянство возьмет власть в стране в свои руки и договорится со своими германскими «коллегами по сословию» о мире.
Однако неуместные и кровавые выходки сектантов раз за разом расстраивали переговоры между чешскими лидерами и имперскими посланниками, а после того, как отряды таборитов возглавил бывший священник Прокоп Голый (возможно, выходец из адамитов), началась гражданская война уже между самими чехами. Табориты теперь препятствовали всякому возрождению хозяйства, атакуя чешские же города в поисках «изменников». Например, в 1433 г. отряды Голого осадили Пльзень, хотя горожане не подавали никакого повода и были всецело на стороне повстанческого движения. Разумеется, при таких отношениях внутри чешского лагеря не могло быть и речи об окончательной победе над германскими войсками, хотя в отдельных битвах чехи продемонстрировали высокую боеспособность. Грабительские походы, устроенные Голым в Силезию и Мейссен, сделали невозможным примирение, тем более что бывший священник даже не пытался оправдать эти вторжения и открыто называл их «прекрасными». Лишь в 1434 г. таборитов удалось разгромить у Липан, и тем самым вывести их из борьбы. Важно отметить, что в этой битве не участвовал ни один крестоносец или иностранный наемник, то есть с таборитами сражались пражане и ополчение чешского дворянства. В 1437 г. был достигнут шаткий компромисс с империей, по которому восстанавливалось довоенное положение дел (чешским королем был провозглашен германский император).
Зададимся вопросом: могло ли гуситское движение окончиться победой и независимостью Чехии от Священной Римской империи, или хотя бы воцарением в Праге национальной династии? Совершенно очевидно, что военный аспект борьбы вовсе не был решающим. На протяжении двадцати лет табориты наносили германским и венгерским крестоносцам поражения, а такие полководцы, как Ян Жижка и Ян Гвезда имели богатый боевой опыт еще до начала движения. Но для окончательной победы необходим идеал желаемого будущего, ответ на простой и жизненно важный вопрос: «за что воюем?». Чешское рыцарство воевало за изгнание из Чехии своих немецких конкурентов (Розенбергов и им подобных) и за коронацию национального монарха, по-настоящему «первого среди равных»; чешские горожане выступали за освобождение ремесленных центров от засилья немецких купцов, поддерживаемых имперскими чиновниками. И эти мечты легко могли сбыться, если бы Ян Гус и Иероним Пражский сформулировали свою, оригинальную, чешскую доктрину национального государства. Однако английский идеал национальной церкви попросту распахнул двери различным сектантам, которые в одночасье организовали в Чехии антисистемное движение. Гуситы думали, что сражаются за родину, но в реальности они помогали своим сектантам-основателям в осуществлении конца света. Как только патриотическим лидерам удалось ликвидировать наиболее радикальных сектантских вожаков, как движение распалось, потому что интегрирующим фактором в нем были именно хилиасты. Сами цели вдохновленного ими движения были неосуществимы, поэтому и движение оказалось бесполезным, вхолостую израсходовавшим самые благородные и героические порывы чешского народа. Если представить, как выглядела бы Чехия в случае победы сектантов и подчинявшихся им таборитов, то это была бы охваченная анархией, нищая страна, где разграблено все, что только можно, а нового производства уже нет. В силу исторической закономерности антисистема не развивается, и окончательная победа Яна Желивского, Мартина Гуски и Прокопа Голого стала бы не зарей новой жизни, а погребальным костром старой. «Прекрасные» походы стали бы национальной традицией и, если не через десять, то через двадцать лет объединенные силы стран, страдавших от «прекрасных» походов, все равно оккупировали бы территорию несчастного королевства.
Иной оказалась историческая судьба Польши. Формально с самых первых дней своего существования польская держава устремилась в романогерманскую Европу. Так, князь племени полян, повелитель города Гнезно, основатель династии Пястов Мешко I принял христианство католического толка и даже женился на чешской княжне Дубравке по христианскому обряду. Католицизм пустил в Польше прочные корни. Современный польский историк М. Тымовский так характеризует «завязку» польской истории: «Очень скоро, спустя два года после крещения Мешко, в Польше с целью проведения миссионерской работы было основано епископство, подчиненное непосредственно Риму, во главе которого был поставлен епископ Иордан. Успехи польского князя в христианизации страны позволили ему установить более выгодные отношения с могущественным немецким соседом. Мешко I был признан «другом императора», хотя и уплачивал тому дань как своему верховному повелителю» [6; с. 41]. Наследник крестителя, Болеслав I Храбрый даже воевал, стремясь занять среди европейских государей достойное место. Болеслав короновался не как князь, а как король, то есть, по западному образцу, и даже претендовал на власть над Чехией. Правда, его сын Мешко II Ленивый, потерпев поражение от германцев, был вынужден отказаться от королевской короны, но это никак не повлияло на признание европейскими державами польского государства своим равноправным соседом. Например, польский князь Болеслав III Кривоустый, признавал себя вассалом германского императора, но его государство не входило в состав Священной Римской империи. Князь признавал и духовный суверенитет папы римского, но на деле польская церковь была во многом автономна. В городе Гнезно было учреждено архиепископство, которое стало высшей духовной властью в Польше на деле, хотя поляки исправно платили «денарий Святого Петра» и на словах признавали непогрешимость папы. Польский князь и архиепископ не смогли бы заявить о своей полной религиозной и политической независимости по отношению к Риму и империи, однако их военный, политический и духовный потенциал позволяли поддерживать нейтральные отношения с западными соседями, не принимая чужую культуру и не позволяя диктовать себе условия. Таким образом, по своей форме польское государство мало отличалось от западных феодальных монархий.
Однако это сходство было именно формальным. Мешко I и Болеслав I могли заимствовать романо-германские политические институты и термины, но подвластное им общество было иным, нежели германское. Вот самые яркие отличия. Во-первых, принцип первородства при наследовании титула (primogenitura) польскими земельными аристократами (можновладцами) не применялся, поэтому знатность человека определялась династически. Вовторых, польское рыцарство не знало феодальной лестницы. Любой рыцарь, каким бы ни был его земельный удел, был в правовом отношении равен любым другим дворянам, единственным сеньором их всех был лишь великий князь. С одной стороны, это ограничило феодальные усобицы, поскольку князья могли принадлежать лишь к династии Пястов, но, с другой стороны, единственным арбитром в споре равных мог быть только поединок, если только князь не вмешивался лично. В-третьих, и это самая важная особенность, польское общество не делилось на три сословия, как в Западной Европе. «В отличие от многих европейских государств, где, помимо духовенства и рыцарства, существовало единое третье сословие, ситуация в Польше была несколько сложнее, поскольку польские крестьяне представляли собой сословие, отдельное от мещанского» [6; с. 74]. В силу такого разнородного социального состава в Польше рано возник институт сословного представительства, переживший даже эпоху феодальной раздробленности. В XIV в. Польша, следуя по пути Англии и Франции, смогла стать централизованным королевством, но это была монархия не служилых дворян (как Франция в правление Бурбонов) и не «новых дворян»-буржуа (как Англия в годы династии Тюдоров), а по-прежнему рыцарское государство западноевропейского образца XIII в. Польский шляхтич по своему социальному положению был почти идентичен русскому боярину или французскому графу. Признавая сеньориальную власть монарха, польские можновладцы, тем не менее, владели своими землями как родовой, неотчуждаемой собственностью. Это отличало их от помещиков-дворян Франции и России, которые были зависимы от монарха и получали землю только за службу и ради службы. Горожане и духовенство участвовали в королевских выборах, но главный голос здесь принадлежал панам, положение которых, в общем-то, мало зависело от королевских постановлений. Без преувеличения можно сказать, что польский король был лицом польского рыцарства, первым среди равных. При этом в силу равенства всех польских дворян в правовом отношении династический принцип был вскоре забыт. Корона передавалась тому или иному дворянину в силу решения сейма, а вовсе не по наследству. От монарха требовалось только быть польским дворянином и пользоваться авторитетом в рыцарских кругах. Именно этого не хватало Чехии: здесь монарх был в первую очередь императором Священной Римской империи, а во вторую - чешским королем, фактически дополнительным губернатором своей же имперской провинции; точно так же и обычный чех - в первую очередь подданным германского императора, и лишь на досуге - чехом. Польский рыцарь служил своему королю, подражая своим немецким и французским «коллегам по сословию» и получал монаршую милость. Чешский пан был вынужден служить в качестве наемника всем, кто был ему рад.
Проникновение в Польшу иностранцев имело даже более широкие масштабы, чем в Чехию. В XIII-XIV в.в. дошло до того, что многие польские землевладельцы приглашали на свои территории немецких ремесленников и крестьян. М. Тымовский описывает этот процесс следующим образом: «Переселенцы, оседавшие в городах и селах, в большинстве своем были немцами. В результате их массовой миграции Силезия превратилась в область, где сосуществовали две этнические группы. В других уделах численность немецких колонистов была на порядок меньше. Они сосредотачивались главным образом в городах, особенно в крупных, где составляли богатый и влиятельный, однако немногочисленный слой городского патрициата, тогда как польское население представляло менее зажиточное или же просто бедное большинство» [6; с. 69]. В деревнях и городских районах, где преобладали немецкие переселенцы, действовало германское право, а в городе Хелмно в 1233 г. был даже принят Магдебургский городской устав. И что же? Конечно, наплыв иностранцев породил некоторые противоречия и взаимную их нелюбовь с поляками, однако никаких погромов не происходило. Польские дворяне, управлявшие страной, четко представляли, интересы какого народа они защищают. Немецкие переселенцы были для них хорошими работниками и аккуратными налогоплательщиками, но ни на миг не приравнивались к польским подданным. А вот германских дворян польские короли на службу не приглашали, поэтому немецким поселенцам приходилось выбирать: либо уважать порядки и власть страны пребывания, либо возвращаться в Бранденбург или иное германское княжество.
Обратная ситуация сложилась в отношениях Польши с восточным соседом, Великим Княжеством Литовским. Личная уния, заключенная браком литовского князя Владислава Ягеллона с польской королевой Ядвигой, сделала Литву католической страной, но не превратила ее в польскую провинцию. Возникло единственное в своем роде двойственное государственное образование, в котором наследственный литовский князь занимал выборным путем польский престол. Те литовские дворяне, которые хотели следовать за ним в Варшаву, должны были вести себя по-польски. Те же литовские (скорее, белорусские и украинские) князья, которым было по вкусу православие (Вишневецкие, Острожские), оставались дома, окруженные таким же православным простонародьем. Таким образом, если из немецких земель в Польшу приезжали только труженики, без дворян, то из Литвы, наоборот, приходили только рыцари, готовые принять польский культурный образец, а самобытные крестьяне и ремесленники оставались дома. За всем этим государством трех наций тщательно присматривали польские короли литовского происхождения, ориентирующиеся в первую очередь на интересы избравшей их польской шляхты.
Единственный раз в польской истории антисистема получила реальный шанс возникнуть в этих краях в XIII в., когда князь Конрад Мазовецкий пригласил в 1230 г. на польские земли рыцарей Тевтонского Ордена. В те дни помощь крестоносцев была необходима, так как язычники-литовцы нередко нападали на католиков-поляков. Но к концу XIV в. никаких язычников в Польше и Прибалтике уже не осталось, а Орден активно вмешивался во внутреннюю и внешнюю политику Польско-Литовского королевства, позиционируя себя в качестве защитника интересов немецкого населения этих земель. Когда наступил момент силового противостояния, 15 июля 1410 г. при Грюнвальде рыцари были разбиты и в следующие пятьдесят лет вытеснены почти со всех польских территорий. Если бы сражавшаяся против них польско-литовская армия князя Витовта проиграла бой, то Польша оказалась бы под властью немецких дворян, пусть и в монашеском сане. Тогда там в скором времени повторился бы чешский антисистемный сценарий. Но, к счастью, в столкновении поляков с западным миром в лице «братьев» Ордена, военные действия играли не определяющую роль. Дело в том, что прусское население, подвластное тевтонцам, добровольно просилось в польское подданство, потому что платить налоги короне и участвовать в управлении через институты сословного представительства более заманчиво, чем бессловесно содержать рыцарей-монахов, ведущих борьбу с какими-то мифическими язычниками. После Грюнвальдского сражения «братья» несколько раз реваншировали на поле боя, но неизменно проигрывали все свои компании из-за того, что Орден уже как полвека пережил свою историческую полезность и был теперь никому не нужен.
Увы, такая блистательная «завязка» и «кульминация» истории продемонстрировали, что, выстояв во внешних бурях, Польша потеряла свой, оригинальный исторический путь. Выше мы указывали, что поляки приняли европейскую форму политического устройства и католицизм, однако их реальная жизнь совсем не была европейской. Самые творческие люди этого изобретательного и мужественного народа оказались втиснуты в рамки рыцарства и клира, сословий, созданных не здесь и для решения совсем иных задач, нежели стояли перед польскими королями. Поляки влили в эти формы жизнь и научились поддерживать их в исправном состоянии даже тогда, когда во всей Европе рыцарство превратилось уже в почетный титул, а духовенство мало отличалось от чиновничества. В эпоху королевского абсолютизма Польшей по-прежнему правил избираемый сеймом король, не имеющий династии! В те годы, когда Людовик XIV и Петр I двигали в походы армии одним своим кивком, в Польше продолжал процветать средневековый парламентаризм. Сохраняя свою культурную самобытность, поляки «играли» в романо-германцев. Это и есть псевдоморфоз - господство чуждой формы над молодой культурой. Псевдоморфоз не убил Польшу, но лишил ее способности развиваться, что сделало королевство легкой жертвой России, Австрии и Пруссии. Кстати, те идеалы, которыми вдохновлялись польские сепаратисты XIX в., зародились тоже не на берегах Вислы, а в Западной Европе, хотя, к счастью, воплощение чуждых идеалов так и не наступило.