От срывов, разумеется, никто не застрахован, они случаются (жизнь есть жизнь) - но не по расчёту, а под напором иррационального, того же «основного инстинкта» чаще всего. Речь не о патологии (чётко распознаваемой и отторгаемой нравственным чутьём - и конъюнктурно ретушируемой, превращаемой в товар морально-правовыми спекуляциями): к ней-то как раз предрасположены амбициозные. Речь о том, за что, сделанное, будешь себя корить - но станешь корить и за то, если не сделаешь, пройдёшь мимо, поосторожничаешь. Выйти из правового поля (или вернуться в древнее), чтобы ответить око за око. Не заметить моральных преград, резонансно совместить вершины нравственности и безнравственности - и провести ночь с любимой женщиной, не оглядываясь на её и свои семейные обязательства. Ни отнекиваться, ни оправдываться, ни слезливо каяться потом ни к чему. Где всепоглощающее чувство, там выжженная земля. Если не в эпицентре, то вокруг. Фридрих Ницше категоричен: любовь варварски выделяет одного из всех, и всё, что делается из неё, совершается за гранью морального и неморального (см.: [8, с. 78, 92]). Альбер Камю предельно обостряет тезис: тот, кто не решается ранить людей, остаётся навеки бесплодным; «в конечном счёте любить одного человека - значит убивать всех остальных» [6, с. 320]. Не исключено... Атрибутивное противоречие характерного человека - между двумя нераздельно-неслиянными его ликами: непритворно нравственного существа, ничуть не озабоченного своей моральной образцовостью, и пассионария, пребывающего по ту сторону добра и зла. Или, иначе, это противоречие между сердечностью и брутальностью; между героями Дж. Д. Сэлинджера и Э. Хемингуэя (имея в виду литературную проекцию). Стильное его снятие отыскивается в геваровской линии: становиться грубее, сохраняя в себе свою нежность.
Рассмотренные антропологические типы различаются таким образом, что человек с амбициями и человек с интересом - существа собственно социальные (тут далеко до Марксова оптимизма касательно эмансипирующего потенциала общества), тогда как человек с характером - существо по преимуществу экзистенциальное со свойственной ему анормальной социальностью: либо избыточной (у вождя и мессии), либо недостаточной (у бунтаря и строптивца). Вождь жертвует своей экзистенцией, подчиняя её общественному служению. Мессия хранит экзистенцию, жертвуя собой. Оба они на авансцене общественной трагедии. Бунтаря и строптивца нередко обнаруживаем в координатах провинциального городка или тропической глуши. Между собой эти фигуры разнятся формами протеста и схожи формой трагедийности: их победы априори временны, в то время как вождь и мессия грезят эпохальным, или даже вечным, светлым будущим. Строптивец порой перебарщивает с экспрессией (Митя Карамазов), бунтарь - с рассудочным самоедством и чертовщиной (Иван) или с молчаливым поцелуем в ответ на чьё-то неприятие мира (Алёша, тёзка). Но именно они - живее всех живых. Их не превратить ни в мумию, ни в икону.
Выстроенная антропологическая вертикаль отчётливо просматривается в период социальных переворотов: революция на подъёме, когда в её авангарде люди с характером; революция идёт на спад, когда характерные деятели подменяются амбициозными; от революции не остаётся и следа при доминировании в обществе человека с интересом. Наступивший эволюционный период вновь сменяется предреволюционным отрезком истории, когда задавленные и соблазнённые пирамидой интересов, спеленованные рутиной повседневности осмеливаются поддержать характерных, а те чувствуют поддержку, или хотя бы возможность обретения таковой. Если на поступок решаются единицы, вместо революции получаем бунт. Он, надо заметить, не прекращается и в самые застойные времена: характерность и бунтарство всегда в связке.
Когда говорят о подлинной трагедии революций и гражданских войн, часто справедливо указывают на то, что правда (если не историческая, то человеческая) была за обеими (всеми) противоборствующими сторонами. Иначе сказать: в первых рядах сражающихся друг против друга - люди характерные. И то, что кто-то из них, подобно Григорию Мелехову, менял политические лагеря, свидетельствует не столько об имевших место социальных метаниях этих людей, сколько о том, что их личностно неотчуждаемая правда крепче правды политизированной.
Судьбы Русской революции, гражданской войны, страны, наконец, решались, обострённо персонифицируя ситуацию, в отчаянной рубке - когда действительно некогда всматриваться в лица - красной конницы Думенко и белой конницы Шкуро. Оба - пассионарии. Оба проиграли. Один расстрелян как «чужой» среди своих, другой повешен как «свой» среди чужих. Кто же выиграл в конце концов? Столетие спустя ответ напрашивается невесёлый: уж точно, не шолоховский герой, не натурный и самостоятельный человек. Триумф празднуют сегодня вёрткие субчики, которые, ловко институциализируясь, цинично пользуясь любой подвернувшейся идеологией, изо дня в день гнобят людей. Эксплуатируют исподтишка и по закону, принятому депутатской клакой.
Хрестоматийный «человеческий фактор». Решающий - и в революционную, и в суетливо-вялотекущую эпоху. Поставив
«фактор» на ноги, очистив его от наносов избыточной неопределённости, получим «вертикаль». В ней - такова прописанная выше авторская гипотеза - имеет смысл выделять три фигуры: человека с характером, человека с амбициями, человека с интересом. Вертикаль, возносящая на вершину характерного индивида, благоволит здравому иррационализму, дистанцирующемуся и от фанатично-мутного иррационализма «не от мира сего», и от оголтелого рационализма, бесстыдно прозрачного в своей примитивной посюсторонности, закономерно подчиняющего жизнь, включая «высшие интересы» людей, расчёту. Легитимация и облагораживание корысти столь же неприглядны, как и фидеистическая девальвация свободного ума. В иррационализме, когда он здравый, кратно больше от нехворой телесности, чем от «душеспасительной» проповеди. И гораздо больше от азартной смышлёности, нежели от калькуляции.
Экстраординарное, революционное состояние общества тем и отличается от размеренного, ординарного, что делает зримым и социально оправданным возвышение здравого иррационализма. «Сознательный пролетарий» на революцию не поднимется, он до скончания века будет искать рассудочно беспроигрышные - тред-юнионистские - варианты конформного существования. Максимально самокритичный рационализм (стало быть, вольно или невольно пересекающийся с иррациональным в человеке) говорит о том, чего нельзя, не следует делать, подразумевая, что всё прочее, не подпадающее под ограничение, разрешено. Здравый иррационализм критичнее любого критического рационализма - до такой степени, что настаивает, в духе нетривиального отрицания отрицания, на вполне определённом, конкретном действии «несмотря ни на что», невзирая на сколь угодно широкий спектр рассудочных возражений.
Два примера. Первый - борьба вернувшегося из эмиграции В. И. Ленина за курс на вооружённое восстание против большинства в руководстве партии. Один из внимательных слушателей «апрельских тезисов», развёрнутых в двухчасовом выступлении в особняке Кшесинской, позднее вспоминал: в той речи было много всего - но вовсе не было в ней «анализа объективных предпосылок, анализа социально-экономических условий для социализма в России» [10, с. 12]. Интеллигибельный марксизм социал-демократического формата резко отставлен в сторону - и победа пришла! Второй пример - монолог Романа Валерьяновича Хлудова из булгаковского «Бега»: «Ну какое может быть положение на фронте? Бестолочь! Из пушек стреляют, командующему фронтом печку с угаром под нос подсунули, кубанцев мне прислал командующий в подарок, а они босые. Ни ресторана, ни девочек! <...> Положение? Поезжайте... и скажите, чтобы тыловые гниды укладывали чемоданы! Красные завтра будут здесь! И ещё скажите, что заграничным шлюхам собольих манжет не видать! Пушной товар!»1. Неслыханно!.. но так оно и есть! - вот формула, приближающая нас к распознаванию здраво иррационального феномена, субъектно порождаемого сильным характером.
Я не сторонник разговоров на тему «что было бы, если бы.» и минимизирую предположения о том, «чего не было бы, если бы.». Но не без исключений. Одно из них касается роли В. И. Ленина в Октябрьском вооружённом восстании и последовавшем социальном перевороте. Убеждён (хилая гипотетичность тут неуместна): не было бы Ленина - не было бы и социалистической революции в России. Речь не о творческом развитии марксисткой теории в новую, империалистическую эпоху и даже не о выдающихся организаторских способностях и твёрдой воле лидера большевиков - всё это в определённом смысле производные от его сущностного качества: сильного характера при минимуме амбиций. Главные соратники-конкуренты - Троцкий и Сталин - уже не той породы. У обоих - зашкаливающие амбиции. В плане культа личности Сталин вторичен. В 1922 г. в устав Красной Армии была включена политическая биография Троцкого, которая заканчивалась словами: «Тов. Троцкий - вождь и организатор Красной армии. Стоя во главе Красной армии, тов. Троцкий ведёт её к победе над всеми врагами Советской республики» [цит. по: 5, с. 287].
И то, что у генсека характер оказался сильнее, чем у оппонента, содержательному развитию революции, органическому перерастанию её из военной фазы в мирную всё равно не помогло. (Органический рост не отменяет здесь как таковую прерывность социального движения - элиминируются лишь, в тенденции, предпосылки к термидору и перерожденчеству). Революционный формализм, раскритикованный властью в сфере искусства, возобладал, риторически издеваясь над революционным содержанием, в сфере политики. И ещё. Амбиции - это не покрасоваться. Ну какой из рябого и сухорукого красавчик? Амбиции - это жажда власти, безраздельной, которую заведомо не удержать. Сегодняшняя «добропорядочная» мода на Сталина созвучна господствующему ныне безыдейному технократизму, эклектично сочетающему в своём воспроизводстве глобальное и локальное, амбиции и интересы - характера тут кот наплакал. Маргинальная мода на Троцкого - сейчас и раньше - коррелятив беспочвенного классово-космополитического авантюризма (при рельефно критичном толковании); в лучшем случае - мода на великое освободительное начало (как минимум континентального масштаба), которое, при дающей о себе знать нехватке характера у зачинателей, так и остаётся перманентным началом без сколько-нибудь внятного продолжения-завершения.
Прежде чем вернуться к фигуре Ленина, два слова в защиту не присущего и ему «покрасоваться». Ничего априори негативного в демонстративной удали нет - на переднем крае борьбы, само собой, не в штабах. Без героев в смертельной схватке не устоять, не победить.
...У командира молодецкий вид.
Фуражка набок, расхлебастан ворот. Смекалист, бесшабашен, норовист - Он чёртом прёт на обречённый город...
Процитирован Арсений Несмелов1, один из любимых поэтов. Мне не так важно, на чьей стороне воевал он тогда и в каком политическом лагере оказался бы теперь - лишь бы не в концентрационном. Кратно важнее, что офицерская честь для него выше любых идеологий, а Маяковский столь же ценен, как Тютчев и Достоевский, как сам русский язык:
Не знаю лучшего
Для сквернословий и молитв.
Он, изумительный, - от Тютчева До Маяковского велик.
Романтизированный реализм, невидимый порой за поволокой цинизма. По факту - воин-поэт активно боролся с большевизмом, отдавая должное противнику: «...Сам Ленин был нашим врагом!».
Несколько штрихов к портрету большевистского вождя, «человека с сильным характером при минимуме амбиций». Обращаемся, разумеется, к неконформистским (без лакировки) свидетельствам.
Максим Горький, допуская, что Ленин «понимал драму бытия несколько упрощённо и считал её легко устранимой.», сосредоточивает внимание на других его личностных качествах. В очерке-некрологе читаем: этот человек «изумительно сильной воли» и воинствующего оптимизма во всём остальном был типичным русским интеллигентом со свойственным тому скромным, аскетическим подвижничеством, лишённым внешнего блеска и не поддающимся соблазну честолюбия. И ещё, отмеченные соратником-оппонентом, немаловажные черты: азартен, но не корыстен; по отношению к товарищам - сердечно внимателен, но не манерно заботлив с прицелом и выгодой для себя (см.: [4]).
Неортодоксальный коминтерновец Виктор Серж (Виктор Львович Кибальчич, родители его матери - нижегородцы, знакомые М. Горького). Вот его эскизные, с натуры, зарисовки Ленина: мужчина с «заурядными русскими чертами», «сама простота», «большой крепкий лоб, улыбка человека здорового, знающего истину и уверенного в самом себе», «в его манерах и поступках не было ни малейшего намёка на вкус к власти, только требовательность серьёзного специалиста, который хотел, чтобы работа выполнялась хорошо и вовремя, и открытое стремление уважать новые порядки, вплоть до самых незначительных, казавшихся чисто символическими» [9, с. 127, 213]. Напротив, для сравнения, Зиновьев, второй по партийному стажу в большевистском ЦК, «имел вид чрезвычайно самоуверенный. он просто чувствовал себя на своём месте на вершине власти. однако от него исходило также ощущение дряблости и скрытой неуверенности» [Там же, с. 99]. Без комментариев.
Уже цитированный Николай Николаевич Суханов, меньшевик-интернационалист, симптоматично характеризует ораторскую особенность Ленина: не мастер изящной «круглой фразы», не острослов - «но оратор огромного напора, силы, разлагающей тут же, на глазах слушателя сложные системы на простейшие, общедоступные элементы и долбящий ими, долбящий, долбящий по головам слушателей до бесчувствия, до приведения их к покорности, до взятия в плен» [10, с. 11]. Создатель большевистской партии именуется «явлением чрезвычайным», «гением» - и как все гении видится ненормально-узким, не способным постичь многого даже в общественной практике и теории. «Но зато в известной сфере идей - немногих, “навязчивых” идей - Ленин проявлял такую изумительную силу, такой сверхчеловеческий натиск, что его победоносное влияние в среде социалистов и революционеров уже достаточно обеспечивается самими свойствами его натуры» [Там же, с. 21]. Он, утверждает автор «Записок о революции», взял массы бесшабашным радикализмом и разудалой левизной, а партийную братию - приёмами Бонапарта и Макиавелли (см.: [Там же, с. 23-24]). Не исключено, думается, и более глубокое сопряжение левого и правого в ленинизме. Вряд ли все его победы над левым коммунизмом были пирровыми (возразим здесь Н. Н. Суханову). И вряд ли пролетарско-крестьянские массы, «не знавшие иной выучки, кроме царской нагайки», жаждали услышать от взывающего к ним революционера сплошь левую мысль о сущностном равенстве людей, а и не мстительную ещё, перевёрнутую иерархически правую мысль о диктатуре трудового народа.