Городской фольклор оказался тесно связанным с ярмарочной культурой, для которой XVIII в. также стал отправной точкой развития (к 1830 г. в стране действовало около 1700 ярмарок) [13, c. 5]. Ярмарка воспроизводила атмосферу всенародного праздника по духу близкого карнавалу, в ее пространство включались трактиры, кабаки, центры увеселений, в нем находили свое место и торговцы, и праздный люд, бродяги, воры, нищие.
По утверждению Ю.М. Лотмана, ярмарочное представление отличается от театральной комедии «чувством дозволенности нарушения моральных запретов», фривольной тематикой [10, c. 487]. Это верно, но не является самым существенным признаком подобной дифференциации. Тот же балаганный «дед», затрагивая «запретные» темы, прибегал к использованию «эзоповой речи», в противном случае он легко мог оказаться в полицейском участке. Раешник демонстрировал «вздорные» картинки только отдельно и за дополнительную плату. Более кардинальное различие, отделяющее мир ярмарочного праздника от повседневной жизни, - это сама общая обстановка пестроты, яркости, беспорядка, внутри которой выход за пределы моральных норм - только частный случай. Нарушаются не только моральные, но любые возможные нормы, что в своей гиперболизации производило резонанс шока и удивления, т.е. того, что является подлинным антагонистом чувству монотонности, невыразительности обыденного существования, и было призвано разрушить его. Ярмарочная «избыточность» и «чрезмерность» есть не только переживание «полноты бытия», это - «захват» бытия, вольности и свободы с ощущением того, что завтра всего этого лишишься. Всякая чрезмерность указывает на лишенность, нехватку чего-то в иной области жизни, компенсацией к чему она выступает. Отсюда - не просто праздничное гуляние, а разгул, свобода «с надрывом», с отчаянием, требование «всего и сейчас». Понимая подобные настроения публики ярмарочные «торговцы зрелищами» стремились обеспечить данный максимум, доводя каждый штрих праздничной картины до гротескно-преувеличенных масштабов. Ярмарочная стихия - царство видимости и «соблазна». Специфика ярмарочной иронии в том, что ситуация «видимости», обмана вовсе не стремится к сокрытию, а напротив, намеренно акцентируется, служа почвой для творения комических приемов и композиций.
Хаотизация, разрушение норм «серьезной» повседневности, амбивалентость веселья («и страшно и весело») позволяют рассматривать балаган и связанные с ним элементы в качестве «перевернутого», гротескного мира. Обратная, «теневая» сторона балаганного веселья воссоздавалась за счет открыто негативного отношения к нему и с позиций представителей официальной, «высокой» культуры, и с позиций ортодоксальной церкви. Мнение православного духовенства для простого народа на протяжении всего периода XVIII-XIX вв. оставалось далеко не безразличным, а оно было однозначным: балаганы, карусели и прочие увеселительные «монстры» - кощунство. Исследователь В.Ю. Лещенко свидетельствует «Народная линия балаганной культуры воспринималась в назидательной литературе без энтузиазма и получила название «плевел» народной мудрости - нечистого, расстроенного и непотребного, проникшего на святую Русь». Князь КМ. Долгорукий, побывавший в 1813 г. на нижегородской ярмарке, записал в дневнике: «Всегда мне странно казалось, что на подобных игрищах представляют монаха и делают из него посмешище <...> Со временем так приучают народ видеть чернеца деревянного с бабой в комаринской, что и на живого старца будут с теми же помышлениями посматривать» [13, c.64]. Что же касается представителей закона, то еще в первой половине XVIII в. в одном из полицейских рапортов по поводу поведения, творимого при каруселях, сообщалось, что тому веселью «описанию и премерзностному в манерах подлого сословия <...> места в донесении быть не могло» [6, c.13-14].
Глава 2. История театра балаган и раек
2.1 Балаган
Ярмарка являлась основным средством реализации городской фольклорной культуры, квинтэссенцией же ярмарочных зрелищ выступал балаган (от персидск. «балахане» - верхняя комната, балкон) [5, c.153].
Балаганы традиционно устраивались на площадях, временно становящимися «сакральным» местом в отношении прочего пространства города (первый балаган был открыт в Москве в 1765 г. бесплатно, что связывалось с установкой власти на легализацию городских народных гуляний с целью уравнять в праве на них представителей всех сословий). Это специальные деревянные здания: крыша делалась из брезента или мешковины.
Перед балаганом сооружался балкон (payс), с которого артисты зазывали публику на представление. Балаганный дед был обычно молодым стариком. Он не разговаривает, а кричит смешные прибаутки. Самые маленькие балаганчики, так называемые «столбики» или «рогожные», сооружались при помощи столба, на котором держался рогожный навес. В крохотных балаганчиках (а то и просто на улице) могли располагаться гадалки-предсказательницы, кукольники с Петрушками и марионетками и панорамы-райки.
Но главными на гуляниях были большие театральные балаганы со сценой, занавесом и зрительным залом. Такой балаган мог вмещать до 1000 зрителей. Балаганы украшались флагами, вывесками, картинами, афишами.
Каждое представление длилось от 10-15 минут (в маленьких балаганах) до 30 минут, иногда - часа (в балаганах больших). Представления начинались обычно в полдень и длились до 9 часов вечера. Таким образом, каждый день проходило не менее 6 спектаклей (в маленьких балаганах - до 30). Во время представлений в зрительном зале шла торговля семечками, орехами, пряниками и другой снедью.
Театральные представления состояли из нескольких номеров, разбитых на три отделения. В первом из них показывались, как правило, цирковые акробатические и гимнастические номера - работа на трапеции, канатоходцы, силовые аттракционы и т.п.; во втором - сценки из народного быта; в третьем - арлекинады и пантомимы, комические, мелодраматические или героические. Здесь ставились пьесы из репертуара народного театра (Комедия о царе Максимилиане и др.), инсценировки рыцарских романов, позже - популярных литературных произведений (вплоть до Пушкина, Толстого, Лермонтова).
Балаганный театр так называемый театр для народа. Имеет те же тексты и то же происхождение, что и народный театр, но в отличие от него не имеет фольклорной формы существования текста. Вместо мифологической значимости, содержанием его становится зрелищность. За небольшим исключением явления массовой культуры (зрелищность товар). Все тексты балагана в той или иной степени авторские, в обязательном порядке проходили цензуру.
Балаган олицетворял центр праздничного веселья и служил комплексным воплощением многих видов искусств: театра, пантомимы, клоунады и проч. Композиционный принцип балаганного, и в целом, ярмарочного зрелища - типично гротескный: соединить в одном явлении (по крайней мере, месте) известное, знакомое и необычное, экзотическое (причем последнее нередко достигалось путем открытого обмана и жульничества). В результате беззастенчивого смешивания своего и чужого образовались оксюморонные сочетания типа того, что можно было увидеть на вывеске: «Русский театр живых картин, танцов и фокусов китайца Су-чу на русском деолекте со всеми китайскими причудами» [14, c.17]
Невиданному и экзотическому отдавалось естественное предпочтение. Демонстрировались великаны, сатиры, бородатые женщины, лилипуты, женщины-рыбы. В балаганах Санкт-Петербурга в 1870-90-х гг. на всеобщее обозрение выставлялись теленок о двух головах, мумия «египетского царя-фараона», дикарь с острова Цейлон, поедающий живых голубей, человек, пьющий керосин и закусывающий рюмкой, «дама-паук», «девочка-сирена» с русалочьим хвостом и многое другое. Иными словами, объектами показа служили артефакты той самой «кунсткамерной культуры», основы которой закладывались Петром I, но в перевернутой форме: обычное подавалось как необычное (петровский принцип предполагал обратное), страшное обращалось в веселое.
Случалось и так, что из всего обещанного ярмарочной рекламой, зритель видел лишь небольшую его часть или же вовсе не то, о чем сообщалось. Однако и эти мистификации, «одурачивания» и обман соответствовали общему настрою ярмарочной стихии с ее нелепостью, алогизмом и абсурдизацией. Народ шел на «зрелище» и ярмарочные устроители делали все, чтобы не разочаровать публику. Отсюда - использование приемов неожиданности, потрясения, чрезмерности, так что посетитель уходил ошеломленный, подавленный избытком эмоций. Создавалось немыслимое буйство красок, шума, движения, сливавшееся в «гигантский, чудовищный, безобразный хаос» [7, c.63].
Вспоминая о своих впечатлениях от первого посещения балагана, А. Бенуа писал: «...я вышел из балагана одурманенный, опьяненный, безумный...» [7, c.8]. Именно на подобный резонанс - не просто получения удовольствия или эстетических эмоций, а производство шока, смешения чувств, доведения до экзальтации, соединенной с потрясением, - рассчитывались ярмарочные действа. Если балаган не переворачивал частных норм, то в целом он представлял собой подлинный антимир, полный ярких красок, необычных костюмов, кричащих вывесок трактиров, аттракционов, звучания шарманок, труб, флейт, боя барабанов. Любой цвет, звук, слово усиливались чрезмерностью, нарушающей предел привычного восприятия. Каждый праздник манифестирует собой какую-либо идею; в таком случае идейная подоплека ярмарочных увеселений - демонстрация победы над монотонней повседневности, торжество над ее рутиной. Поэтому всякий элемент ярмарочной жизни окрашивался в тона, резко контрастирующие с обыденностью: то, что в обычной жизни должно отвечать норме, на время праздника становилось выходящим за границы норм. Таким образом, можно утверждать. культурная функция ярмарочного балагана - «оживление» повседневности за счет деструкции привычных поведенческих норм и хаотизации, чем, в свою очередь, достигается и примирение человека с жесткими условиями жизни за пределами празднества. Этой задаче подчинено и содержание балаганных представлений.
Балаган - это спектакль, сценическое действо. Фактически его фабула едва намечалась и не имела особой значимости, она лишь должна была соответствовать общей ярмарочной атмосфере суматохи, путанице понятий, беспорядку. Беспорядок и являлся той «упорядочивающей» структурой, согласно которой организовывалась ярмарочная жизнь. «Бешеный темп», «пулеметная дробь акробатических трюков», «элементы абсурда» - таковы выдержки из анонсов газет по поводу арликинады англичан братьев Ганлон-Ли, выступавших в балагане на Марсовом поле в Санкт-Петербурге в 1875- 1877 гг. [5, c.153].
Помимо действий, важнейшим орудием воздействия на настроение публики являлось ярмарочное слово. Балаганное слово - это оксюморон, алогизм, скабрезная шутка или рассказ, острое и меткое высказывание в адрес толпы, балагурство. Последнее представляет собой непрерывный поток шуток, присказок, словесных сочетаний, образованных рифмованием и аллитерацией.
Это смеховой монолог «ни о чем», главное - его непрерывность, поскольку прекращение монологического процесса, удерживающего единство, слитность фона антимира, немедленно приводит к его исчезновению и возвращению от смеха к заботе и серьезности. Балагурство «разрушает значение слов и коверкает их внешнюю форму», «вскрывает нелепость в строении слов» [8, c.21], т.е. обращает семантический порядок в хаос. Решению данной задачи способствует рифма, позволяющая выстраивать в один ряд слова, принадлежащие различным, далеким друг от друга семиотическим кодам, но сходные по звучанию; рифма «оглупляет» слово, десемантизирует старые значения и создает новые, непривычные. Одновременно она маркирует текст, свидетельствуя, что перед нами мир недействительный. Выполняя роль средства достижения комического эффекта, рифма создает морфологические симбиозы, соединяет логически несоединимое, порождая словосочетания - «монстры». Рифмованный поток сохраняет постоянную незавершенность, открытость текста, позволяя бесконечно присоединять к нему слова с новым значением.
Первоочередное право на слово - у балаганного «деда», раешника или зазывалы. После 1840-х гг. балаганный «дед» становится едва ли не самой приметной и одиозной фигурой, замыкающей на себе все ярмарочное пространство. Его задача - привлечение публики на зрелище, обещание всяческих чудес и диковинок (с непременным гиперболизированием), непрерывная болтовня с собравшимся народом. Внешний образ «деда» создавался специфическим набором атрибутов: старая солдатская шинель, длинные волосы, борода из пеньки, на шее - оловянные часы, в руках потрепанная книга, под мышкой - обязательный полуштоф [13, c.129].
Среди действующих лиц ярмарки «дед» представлялся наиболее карнавализированным персонажем, средоточием внимания и нарушения норм. Своими речами он продуцирует дух «чрезмерности», «избыточности»: всегда немного «навеселе», постоянно намекает на свое пристрастие к вину и обжорству, что сближает его с картинами пира, материального изобилия, каковым оно казалось народному сознанию. Его действия суетливы, беспорядочны; постоянная подвижность выдает желание быть одновременно «и здесь и там», вместить в себя все пространство праздника, заполнить его суетой и весельем. Резкие переходы от хохота к преувеличенной серьезности или плачу, активная жестикуляция и мимика, насмешки над толпой и самим собой, поток болтовни, состоящий из рифмованного соединения слов в некую нескончаемую цепь - все это нацеливалось на дестабилизацию нормы восприятия, подготавливая публику на прием любой информации, какой бы нелепой или абсурдной она не казалась. Область тематики речей «деда» была довольно ограниченной: гиперболизированные и сниженные образы еды и питья, перевернутый мир вещей, чрезмерная брань и хвала, фамильярность, комические разоблачения, сниженный женский персонаж и поощрительно-возвышенный тон по отношению к осуждаемым поступкам (драка, кража, обман и т.д.) [13, c.141].
Образ балаганного «деда» - скоморошеский, его монологи о своей жизни - комические повествования о сплошных неудачах, побоях, ограблениях, пребывании в полицейском участке; он все делает «не так», «наизнанку». Его театральная «бутафория»: книга, старые часы, бутылка - все огромных размеров, несоответствующих норме. Отличие от фигуры скомороха лишь в том, что «дед», водрузившись на балаганный балкон (раус), устраивает представление перед большей массой народа и более разнородной по составу. Последнее усиливает разницу со скоморошеством: «дед» в большей степени поднадзорен взгляду власти, в результате социальная острота его комических повествований и степень их пикантности заметно сокращается. Указанные факторы снижают скоморошескую сущность «дедовских» выступлений, приближая их к образцу цирковой клоунады.
2.2 Лубок - предшественник театра раек
Лубок - вид графики, изображение с подписью, отличающееся простотой и доступностью образов. Первоначально вид народного творчества. Выполнялся в технике ксилографии, гравюры на меди, литографии и дополнялся раскраской от руки [18, с. 53].
Для лубка характерны простота техники, лаконизм изобразительных средств (грубоватый штрих, яркая раскраска). Часто в лубке содержится развернутое повествование с пояснительными надписями и дополнительные к основному (поясняющие, дополняющие) изображения.