Сказанное во многом определяет эпический тонус финальной части «Баллады о мальчике...». Драматизму и реализму начального повествования в итоге противостоит завершающая часть произведения, в которой смерть героя как таковая нивелирована. Риторические вопросы «погиб ли он?», «где он сейчас?» остаются без ответа и в конечном итоге отходят на второй план, уступая место духовному осмыслению подвига юного героя, обретающего ореол легендарной личности, над которой смерть уже фактически не властна.
Обозначенные духовно-смысловые аспекты произведения С. Прокофьева подкреплены и его жанрово-стилевой и интонационной спецификой. Типология и семантика кантаты, на уровне авторского определения, ориентируют слушателя на круг образов и идей, сопряженных, независимо от типа кантаты (духовная, светская), с высокой тематикой духовно-этического порядка. Одновременно, согласно наблюдениям И. Воробьева, «кантатно-ораториальный жанр в сталинское время являлся репрезентантом как господствующей эстетики (соцреализма), так и государственной мифологии» [4]. В результате своей эволюции названная жанровая сфера с середины 1930-х годов начала выполнять функцию «жанровой доминанты» стиля советской музыки, а точнее -- «большого стиля» [4, с. 3]. Кантата С. Прокофьева, при всей ее внешней контактности с типологией обозначенного жанрового стиля, тем не менее, апеллирует и к глубинным историческим и духовным «корням» жанра, позволяющим соотнести это сочинение и с традициями немецкого Пассиона. При этом функция повествователя-рассказчика охватывает в этом произведении не только партию драматического тенора, но и солирующего сопрано и хора.
Духовно-эпический подтекст кантаты С. Прокофьева существенно дополнен ещё одним ее жанровым определением, запечатленным непосредственно в названии сочинения -- баллада. Названный жанр, как известно, имел достаточно длительную историю развития, охватывающую период от средневековья до современности, и разнообразные национальные «модели». И. Гете видел в балладе синтез эпического, драматического и лирического начал. При всем многообразии жанровых инвариантов баллады, тем не менее, конфликт героя и обстоятельств с последующим морально-этическим итогом, его прикосновение к тайне всегда составляли смысловое ядро данной типологии. Оно дополняется применением разнообразных форм повтора, а также наличием определенной недосказанности, проявляющейся чаще всего в финале повествования. Названные признаки в полной мере проявились и в «Балладе о мальчике...» С. Прокофьева, в рамках которой драматическое повествование о безымянном мальчике-герое (данный тезис становится своеобразным рефреном повествования) в итоге приобретает смысл эпического предания о народном мстителе, символизирующем силу и стойкость духа своего народа во времена тяжелых исторических испытаний.
Принципы драматургии анализируемой кантаты С. Прокофьева базируются на обозначенных выше смысловых антиномиях, акцентирующих противостояние образов Врага и Героя. Первый является одним из наиболее показательных архетипов советской культуры. Совокупный образ фашизма занимает здесь особое место. По мнению Л. Гудкова, «это наиболее значимый и сильный в моральном и идентификационном плане образ врага. Для массового сознания в России эти образы задают травматический предел человеческого. В пропагандистской риторике гитлеровцы всегда служили абсолютной мерой негативного. Редукция к этим образам означала безусловные характеристики бесчеловечного, аморального и злого» [5]. Анализируя проблематику данного архетипа в культуре сталинской эпохи, X. Гюнтер усматривает его генезис в древнейших религиозных культах. По мнению исследователя, «на основе манихейского мировоззрения возникает фантасмагория невидимого царства зла, хаотического антимира, где происходит то же самое, что и в реальном мире, только со знаком минус. Бросается в глаза близость к демонологическим представлениям средневековья, согласно которым подчиненные сатаны являются антагонистами небесной иерархии и врагами человека. Характерно, что в церковнославянском (и вообще в русской православной традиции) слово «враг» используется для обозначения дьявола. Поскольку сущность врагов -- ложь, у них нет реального воплощения. Враги являются перед людьми в масках...» [6].
Обозначенная характеристика в полной мере соотносима и с обобщенным образом фашизма в кантате С. Прокофьева на тексты П. Антокольского. Его обезличенность вызывает у поэта ассоциации с «манекенами», функционирующими в окружении ревущей военной техники. Музыкальная характеристика данного образа апеллирует к подчеркнутой маршевости, механистичности (на уровне зловещего гротеска), существенной роли ударности, обилию жестких квартовых интонаций. Ладовая основа данных эпизодов тяготеет либо к целотоновости, как знаку «иного», инфернального (в трактовке П. И. Чайковского), либо к атональности.
Принципиально иной представляется характеристика главного героя и его мира ценностей. При всей обобщенности, она все же отличается большим разнообразием и богатством выразительных приемов. Ее определяющие качества -- вокальность, апеллирование к мелодике широкого дыхания, а также к выразительной декламации, дополненной темброво-исполнительской спецификой драматического тенора и сопрано. В наиболее трагических эпизодах кантаты (например, цифра 15, живописующая момент возвращения мальчика домой и осознание смерти близких) напряженность вокальной партии обусловлена взаимодействием стилистики музыкального экспрессионизма и жанрово-интонационных признаков плача-причета. Существенной стороной данного музыкального материала выступает его достаточно четко выраженная тональная основа, выявляющая последовательное движение от минорной сферы к очевидному доминированию в финальной части кантаты C-dur и A-dur. Отмеченное выше доминирование в ней эпического начала, символизирующего новый духовный статус героя-мстителя, проявляется и в обращении к «крупной» метрике (3/2) и соответствующим длительностям, более сдержанным темпам, в усилении роли и значимости вокального типа мелодики и хорового начала, объединяющего всех участников действия. Определяющей жанровой основой становится хоральность, совмещенная с гимничностью, что в совокупности предельно укрупняет и поднимает не только образ главного героя, ставшего легендой, но и значимость сопряженной с ним духовной идеи священной мести за поруганную землю.
«Во всем ищите великого смысла» -- эти слова оптинского старца Нектария являются не только духовным заветом, обращенным к современникам и потомкам, но и выступают своеобразным символом познавательной установки отечественной культуры. Осознание ее национального своеобразия, глубины и внутреннего сокровенного смысла, формировавшегося на протяжении многих столетий и особенно интенсивно в XX столетии, не утратило своей значимости и сегодня. Вокально-хоровое творчество С. Прокофьева составляет не только существенную страницу его наследия, но и обобщает важнейшие духовно-смысловые аспекты отечественной культуры прошлого столетия. Приобщение к ним позволяет глубоко осмыслить те процессы в культуре прошлого и современности, которые выявляют через художественное творчество глубинные преобразования человеческой сущности.
Список литературы
1. Антокольский П. Железо и огонь: Стихи / П. Г. Антокольский. -- М.: Гослитиздат, 1942. -- 48 с.
2. Арановский М. Музыка. Мышление. Жизнь. Статьи, интервью, воспоминания / М. Г. Арановский; ред.-сост. Н. А. Рыжкова. -- М.: Государственный институт искусствознания, 2012. -- 440 с.
3. Войцицкая Е. Советские реалии в музыке С. С. Прокофьева (к постановке проблемы) / Е. Войцицкая // Київське музикознавство: [зб. наук. праць /гол. ред. В. I. Рожок]. -- К.: НМАУ ім. П. I. Чайковського, 2010. -- Вип. 31. -- С. 114-120.
4. Воробьев И. Кантатно-ораториальный жанр в советской музыке 1930-1950-х годов: к проблеме соцреалистического «большого стиля»: автореф. дис.... д-ра искусствоведения: спец. 17.00.02 «Музыкальное искусство» / И. С. Воробьев. -- Ростов н/Д, 2013. -- 36 с.
5. Гудков Л. Негативная идентичность. Статьи 1997- 2002 годов / Л. Гудков
6. Гюнтер Ханс. Архетипы советской культуры / Ханс Гюнтер
7. Кларк К. Советский роман: история как ритуал / К. Кларк
8. Нестьев И. Жизнь Сергея Прокофьева / И. Нестьев. - М.: Советский композитор, 1973. - Изд. 2-е, перераб. и доп. - 662 с.
9. Подлубнова Ю. Метажанры в русской литературе 1920 - начала 1940-х годов (коммунистическая агиография и «европейская» сказка-аллегория): дис.... канд. филол. наук: 10. 01.01 / Ю. С. Подлубнова. - Екатеринбург, 2005. - 218 с.
10. Птица К. Предисловие / К. Птица // С. Прокофьев. «Баллада о мальчике, оставшемся неизвестным». - М.: Музыка, 1975. - С. 2.
11. Сафонова Г. Творчество С. Прокофьева: анализ метафизической составляющей: автореф.... дис. канд. искусствоведения: спец. 17. 00.09 «Теория и история искусства» / Г. В. Сафонова. - Саратов, 2009. - 25 с.
12. Твардовский А. Возмездие / А. Твардовский [Электронный ресурс].
13. : «Воздух чужбины не возбуждает во мне вдохновения.» / М. Хусточка