И Чуню, и Дениску, и так далее!
В особенности - Англию с Италией,
Америку и Юлю с Вероникою!
Спаси, Иисусе, Родину великую!
Спаси, Господь, неловкую Россию,
И Подлипчук, и Милу, и Шапиро,
И ветерана в стареньком мундире!Кибиров Т. Сквозь прощальные слезы // Кибиров Т. Сантименты. - С. 155.
"Всю свою поэтическую власть, всю магию поэт обращает в эмпатию, в контакт с другим - как со своим", - отмечает М. СвердловСвердлов М. Последний эпос // Лейбов Р., Лекманов О., Ступакова Е. "Господь! Прости Советскому Союзу!": Опыт чтения / с прилож. ст. М. Свердлова. - С. 439.. Добавим лишь, что подобная "сочувствующая" критика укоренится в общенациональном масштабе, наверное, если будет взаимной, многосторонней.
Сопереживание как неотъемлемую составляющую критики Т. Кибиров дарит читателю, исходя из своей гражданской позиции. А как Художник он помогает нам подмечать в действительности неизбежную смешанность "красок". Усилие видеть сложную гамму мира (воплощенную и в цвете, и в звуке, и в смыслах, и даже в запахах) делает нас не только объективнее и справедливее, но спасает, поддерживает душевно и психологически. Камертоном звучит "Лирическая интермедия", размещенная между главами и ритма, интермедия передает позицию автора, звучащую и в главах об этапах "большого пути" страны.
VI (о хрущевском периоде) и V (о брежневских и черненковских годах). Написанная с помощью иного (не столько советского, сколько общекультурного) словаря
Знаешь край? Не знаешь края, Где уж знать тебе его!
Там, над кровлей завывая, Бьются бесы - кто кого!
Там такого мозельвейна Поднесут тебе, дружок,
Что скопытишься мгновенно Со своих прыгучих ног.
Там и холодно и страшно!
Там прекрасно! Там беда!
Друг мой, брат мой, ночью ясной Там горит моя звезда.
Знаешь край? Я сам не знаю,
Что за край такой чудной,
Но туда, туда, туда я Должен следовать, родной.
Кто куда - а я в Россию,
Я на родину щегла.
Иней белый, ситец синий. Моцарт, Моцарт! Мне пора.
Кто о чем, а я о бане,
О кровавой бане я...
До свиданья, до свиданья! Моцарт! Не забудь меня!
Я иду во имя жизни На земле и в небесах,
В нашей радостной Отчизне,
В наших радужных лучах!
Ждет меня моя сторонка,
Край невыносимый мой!
Моцарт рассмеялся звонко:
"Что ж, и я не прочь с тобой!"
Моцарт, друг ты мой сердечный, Таракан запечный мой!
Что ты гонишь, дух беспечный, Сын гармонии святой!
Ну куда тебя такого?
Слишком глуп ты, слишком юн. Что для русского здорово,
То для немца карачун!
Нет уж! Надо расставаться! Полно, херц, майн херц, уймись! Больше нечего бояться.
Будет смерть и будет жизнь.
Будет, будет звук тончайший По-над бездною лететь,
И во мраке глубочайшем Луч легчайший будет петь!11
Во вступительной статье к сборнику "Сантименты" (1993), включавшему и поэму "Сквозь прощальные слезы", С. Гандлевский подробно останавливается на критической позиции Т. Кибирова. Позволим себе привести несколько фрагментов этого анализа.
"...Именно "неприличная" пылкость делает Кибирова Кибировым. Так чего он кипятится? Он поэт воинствующий. Он мятежник наоборот, реакционер, который хочет зашить, заштопать "отсюда и до Аляски". Образно говоря, буднично и прилично одетый поэт взывает к слушателям, поголовно облаченным в желтые кофты. <...>
...Сокол напрасно дразнил ужа и хвастал своей безграничной свободой. На настоящего художника есть управа, имя ей гармония, и родом она, вероятно, оттуда же, откуда и законы повседневного обывательского общежития. Просто не так заземлена и регламент не такой жесткий.
<...>
...Любовь, чувствительность, сентиментальность дают ему право на негодование. Ровно потому мы имеем дело с поэзией, а не с гневными восклицаниями в рифму... И любовь и ненависть Кибирова обращены на один и тот же предмет. Поученому это называется амбивалентностью. Но проще говоря, он, как все мы, грешные, больше всего на свете любит свою жизнь, а советский единственный быт занял всю нашу жизнь и он омерзителен, но он слишком многое говорит сердцу каждого, чтобы можно было отделаться одним омерзением. <...>
Именно любовь делает неприязнь Кибирова такой наблюдательной. Негодование в чистом виде достаточно подслеповато"Кибиров Т. Сквозь прощальные слезы // Кибиров Т. Сантименты. - С. 147-148. Гандлевский С. Сочинения Тимура Кибирова // Кибиров Т. Сантименты. - С. 5-10..
И автор в своих интервью, и комментаторы именно с поэмой "Сквозь прощальные слезы" соотносят роман "Генерал и его семья". "Роман Кибирова <...> входит в один смысловой (и эмоциональный, и интонационный) комплекс с его поэмой "Сквозь прощальные слезы"", - читаем у О. Балла-ГертманБалла-Гертман О. Тимур Кибиров: "Генерал и его семья" // Современная литература. 20.07.2020. URL: https://sovlit.ru/tpost/7pnoe2aedo-timur-kibirov-general-i-ego-semya. Что роднит эти произведения? Поэма и роман принадлежат пространству глубокого и честного осмысления, ставшего почти роковым, круга вопросов, относящихся к истории Советской Союза. При этом автор выступает в роли документалиста, кропотливо работающего с текстовыми свидетельствами. Много и смело экспериментирует с литературным материалом, опираясь на свое увлечение историей культуры и мастерство создавать текст-посредник между реальностью, читателем и пишущим. Отчетливо звучит в этих произведениях искренняя позиция конкретного человека - Тимура Кибирова. Особо хотелось бы отметить такую объединяющую два произведения характеристику, как дар автора наделять текст гармоничным сочетанием разных эмоций при отчетливо звучащей вере в доброе, светлое начало.
За годы, разделяющие два произведения, многое произошло в общественной жизни, в индивидуальной судьбе. Жанр романа позволил Т. Кибирову более широким фронтом подойти к волнующим его вопросам советской истории, пристальнее вглядеться в них, и, соответственно, более детально, объемно выразить свою позицию. Определенно, стоит говорить о двух названных работах автора как о самоценно-ярких литературных произведениях: первое - спустя 30 лет приросло увесистым томом исторических и филологических комментариев, второе - вошло в список финалистов российской Национальной литературной премии "Большая книга" 2020 г. И при этом читатель оказывается свидетелем длящейся сквозь время последовательной позиции. В контексте проблематики нынешней статьи особую ценность представляет верность автора ранее избранной стратегии социальной критики, отличающейся способностью видеть в том, кому она адресована, такого же человека, как сам критик.
Обращаясь к советской действительности, Т. Кибиров (под влиянием личной биографии) избрал для романа один из "хорошо обстреливаемых рубежей" - жизнь генерала. Тот факт, что главный герой книги Василий Иванович Бочажок по воле пишущего несет службу в российской глубинке, облегчает автору процесс вопрошания применительно к стране с обширной периферией, а читателю помогает воспринимать центральную фигуру романа в качестве репрезентативного представителя советской ментальности (неслучайно имя и отчество ему подарены легко узнаваемые, в честь признанного любимца советского фольклора). Фокусировка на такого рода фигуре позволяет Т. Кибирову решать не только социологические и идеологические задачи, но также - экзистенциальные: ставить вопросы о том, где же проходят для человека самые частые, затяжные и трудные "бои" (а ведь и в критике таится немало воинствующего запала), какие "войны" заслуживают первоочередного обсуждения, где требуется неотложная гуманитарная поддержка.
Стоит подчеркнуть, что в историко-литературном проекте, задуманном Т. Кибировым и реализованном на страницах романа, много от "интерактивного" взаимодействия. С первых страниц автор вводит читателя в творческую мастерскую, посвящает в тайны своего ремесла и, в частности, показывает, как "лепит" своего герояВ собственных интерактивных действиях Т. Кибиров руководствуется экспериментами, предпринимавшимися предшественниками по цеху. В одном его интервью читаем: "Набоков - не помню где -- довольно строго говорит, что настоящий читатель должен отождествлять себя не с героями, а с автором. Требование справедливое, но чрезвычайно жесткое, потому что читатель - тем более молодой, увлеченный книгой - конечно, ассоциирует себя не со Львом Толстым, а с Наташей, или с князем Болконским, или с Пьером. И я решил вот таким простодушным незатейливым образом помочь читателю выполнить завет Набокова, чтобы он мог как бы вместе с автором писать этот роман". (Оборин Л. Тимур Кибиров: "Главное свойство советской власти - ложь от начала до конца" // Букмейт. 23.03.2020. ИКЬ: https://journal.bookmate.com/kibirov/). Очевидным образом Василий Иванович - трепетно созданный конструкт. Но разве не является конструктом и наше столь часто реализуемое критическое отношение к реальности? Мы имеем возможность наблюдать, как Т. Кибиров создает героя, опираясь на собственные жизненные промахи и удачи. А ведь и сами конструируем принципы, позицию, отношение к миру из фрагментов личного, семейного, известного нам опыта других. Можно предположить, что то, как Т. Кибиров не стесняется обсуждать свои литературные эксперименты, культурные пристрастия (от поэтических до музыкальных), мировоззренческие установки (на религию и национальный вопрос, любовь и жизнь), периодически вступая в диалог с героями, читателями и самим собой, тем самым дает нам понять, что не стоит ни страшиться сомнений, ни останавливаться в вопрошании, в том числе когда мы выбираем оружие критики или очки для критического восприятия мираПоказателен в этом отношении предпринятый Т. Кибировым на страницах романа открытый для публики "разбор" своих ранних поэтических текстов. (См.: Кибиров Т. Генерал и его семья: исторический роман. - С. 114-165.) И то, что это, в свою очередь, не чисто литературный ход, а внутренняя позиция, позволяет понять еще одно признание: "Опыта советской казармы я не пожелаю никому. <...> Может быть, в единственном случае - именно в моем - это был очень полезный опыт. Печальный, трагический, но полезный. Он выбил из меня много дури и ни на чем не основанной гордыни.
В армии я понял, что все мои умения писать венки сонетов, знание наизусть всего Блока и половины Баратынского и попытки читать на языке оригинала Шекспира не делают меня лучше сослуживцев. Я такой же слабак, такой же трус.
Вся эта высокая культура никак не помогла мне вести себя достойно. Я поступал точно так же, как все эти несчастные парнишки из Сумской и Харьковской области, с которыми я служил. Спесь с меня была сбита, и надолго - надеюсь, навсегда". (Оборин Л. Тимур Кибиров: "Главное свойство советской власти. ").
Вот некоторые из авторских "комментариев", вписанных в сюжет романа, связанных то с конкретным героем, то с построением повествования, то с мировоззренческими приоритетами, имеющими отношение к критике как деятельности, в понимании Кибирова.
"Оценка эта <...>, может быть, и верная, но хамство и жестокость никакой правотой оправданы быть не могут"Кибиров Т. Генерал и его семья: исторический роман. - С. 265..
"...Ахматова обходилась при этом без истерик, была сдержанна, строга и тайно насмешлива, внушала унаследованное от Пушкина (а по происхождению античное) чувство меры."Там же. С. 120.
"Не помню, кто это сказал, но сказал правильно - невероятное и экстраординарное следует отдать на откуп журналистам, пусть они фиксируют курьезы и эксцессы; писателю же надлежит возиться с обыкновенным и типическим, растить стихи из всякого сора, видеть, как Блейк в переводе Маршака, в чашечке цветка небо, а в героине "Графа Нулина" Лукрецию, подмечать ускользающие, летучие, как семена одуванчика, глупости и мелочи, запечатлевать и возводить в ранг символа всю эту обыденную и эфемерную херомантию, то есть, попросту говоря, из говна делать конфетки.
<...>
В перл создания возводится ведь, как правило, ничем не примечательная песчинка, случайно занесенная в раковину, использовать же для этой цели жемчужину - бессмысленный плеоназм и убогая тавтология.
А советский казарменный быт для моих потенциальных читателей, среди которых вряд ли многие отслужили в рядах Советской армии, да и для меня самого до сих пор именно невероятен, фантасмагоричен и невозможен, и скрупулезно честное его описание с неизбежностью произведет впечатление скверного сочинительства и литературщины"Кибиров Т. Генерал и его семья: исторический роман. - С. 276-277..
"А еще меня в молодости поразило одно стихотворение <...> "В Переделкине дача стояла" [Н. Заболоцкий]. <...> Так вот вы откуда родом, Василий Иванович! С этой душещипательной дачи. Хотя вы и не старичок вовсе и не холостяк, но, похоже, именно эту, некогда запавшую в душу мелодию я и пытаюсь высвистать неумелыми своими губищами. <...> Поди попробуй такое сочини, замучаешься! Да еще так мастерски, чтобы <...> трагикомический провинциальный эстет был этой архаической сентиментальностью разбужен, как выстрелом, пленен и обезоружен"Там же. С. 559-561..
Принципиальным представляется тот факт, что автор любит своего главного героя ("...и был Василий Иванович, как я предполагаю, под грубой советской оболочкой заколдованным рыцарем."Там же. С. 354., "воин - благородный, отважный и верныйТам же. С. 601.), наделяя его горячностью, перемешанной со смешливостью, глубоким, трогательным чувством к жене, отцовской самоотверженностью, порядочностью, а еще. выбором классической музыки в качестве жизненной опоры. И при этом нам явлен совсем не сахарный образ, например, в его отношении к сыну Степке было много "несправедливости и поспешных суждений", генерал "вообще проницательностью и тонкостью не отличался"Там же. С. 575. Но для автора острые углы образа Василия Ивановича компенсировало то, что "иногда, в часы ночных сомнений и тягостных раздумий, чувствовал он себя виноватым, хотя сам не понимал в чем" .
В сплаве чувств по отношению к генералу и его жизненной истории критика автора бьет по конкретным социальным мишеням: по порокам, структурам, идеям, но не по человеку. И пусть меньше внимания уделено другим героям, но ведет себя автор с ними схожим образом: придумывает-вспоминает жизненные ситуации для них, чтобы отдать должное доброму, (вместе с героями и читателями) посмеяться над поступками и поспорить о взглядах, отругать за доставленную другим боль и просто житейские нелепости. Люди воспринимаются автором и согласно таким принципам находят воплощение на страницах романа в сложной переплетенности слабых и сильных сторон, в неустанной внутренней динамике. Никто не совершенен, напоминает нам Т. Кибиров. И при этом он верит в лучшее в каждом из своих героев. Текст наполняет читающего светлым чувством при всех трагических эпизодах, встроенных автором-документалистом в сюжет. Мы не только смеемся над конкретными шутками, увлеченно следуем за динамичным, полным курьезных неожиданностей повествованием, нам радостен (нас греет, поддерживает и вдохновляет) его тон, настрой. И в этом смысле можно говорить о том, что критика Т. Кибирова сплетена с более глубоким чувством, тем, которым пронизаны, например, его "Двадцать сонетов к Саше Запоевой"Там же. С. 606. Подробнее об этом: "Смысл, вне всякого сомнения, имелся, и долг, как всегда, был свят и нерушим, и обязанности исполнялись неукоснительно, и все -таки и тем не менее подколодная тоска-кручина изводила Бочажка, и все чаще тень разочарования ложилась на его насупленное чело, и "парадоксель" в его устах звучал уже не строгим выговором за нарушение гармонии и порядка и не призывом к немедленному устранению недостатков, а скорбной констатацией несовершенства и абсурдности жизни". (Там же. С. 569.) Кибиров Т. Двадцать сонетов к Саше Запоевой // Кибиров Т. Парафразис. - СПб: Пушкинский фонд, 1997. - С. 63-72. и роман "Лада, или Радость"Кибиров Т.Ю. Лада, или Радость: Хроника верной и счастливой любви. - М.: Время, 2010..