сказать, что каков бы ни был характер чувств или мыслей народа в этой стране, обычною чертою жизни установилась бы в этой стране безответность против обид.] Если же установился такой обычай, то неудивительно, что обиженный без зазрения совести принимает милости от обидчика с признательностью и, например, готов выражать благодарность и петь песни в удовольствие человеку, только что побившему его, когда обидчик попотчует его водкой. Ведь мы предположили, что нельзя найти правильного удовлетворения за обиду, а попытка отмстить без соблюдения формальностей повела бы только кновым, более тяжелым обидам и бедам. Следовательно, тут человек получает удары как будто бы от роковой силы, от случайных улыбок которой нельзя и отказываться, если нельзя выйти из-под ее влияния. Кто на свете может от чего бы то ни было терпеть больше обид, чем мы, жители Петербурга, получаем от своего климата? Беспрестанно бьет нас он дождем и снегом, слепит туманом, и нельзя перечесть всех наглых проделок, какие он сочиняет над нами. А все-таки чуть покажет нам он хоть лоскуток чистого неба, бросит нам хоть несколько лучей ясного солнышка, мы с радостным восторгом принимаем от нашего обидчика эти милости и спешим ими пользоваться. Опять яспрашиваю вас: значит ли это, что мы довольны петербургским климатом, что мы в душепримирились или можем когда-нибудь примириться с ним? Значит ли это, что каждый из нас не ждет первой возможности выйти из-под власти этого нашего врага, уехать куда-нибудь на юг или на запад? Мы пустились в метафоры: в собственном смысле слова обид не наносит нам климат,-- он только подвергает нас неприятностям, болезненным ощущениям. Вот точно так же только в метафорическом смысле называет обыкновенный язык обидами те удары, которые получили ямщики от проезжего. Удары эти даются не индивидуальною силою проезжего, а неразумною силою вещей; его руки, бьющие по зубам ямщиков, все равно, что ветви дерева, которые также очень больно хлещут вас и по лицу, и по всему, по чему попало, когда вы проезжаете мимо дерева. Обижаетесь ли вы этими ударами? Нет, они только производят боль. Унижения вам тут нет.
Впрочем, какже не быть унижению? Нет, оно есть: вы унижены тем, что не [успели справиться с этим деревом, обломать его ветвей], сующихсякуда им не следует; вы несообразительны и бессильны; от этого, кроме физической боли, есть в вас и досада. Однако ж все это -- тонкости, которыми не стоит заниматься: простая ли тут боль или вместе с болью есть и унижение. Об этом не стоит рассуждать. Важность только в том, что вы не делаете ничего особенно дурного, когда пользуетесь при случае тенью того же самого дерева, которое хлестнуло вас по лицу; важность еще в том, что если вы как-нибудь воспользовались его тенью, из этого не следует еще заключить, что вам не был неприятен удар его ветви и не чувствуете вы надобности [сломать ее], чтобы не повторяла она над вами такой же проделки.
Мы нашли ближайшую причину той невозможности защитить свои права, которая заставляет дюжинных людей в народе безответно переносить страдания и неприятности, не обнаруживая даже злобы на обидчиков. Но ведь если всмотреться поближе в эту частную и ближайшую причину, она сама требует объяснения. [Понятно, что безответно подчинялся тяжелому и оскорбительному чеченскому порядку обращения русский пленник, уведенный в Гергебиль или Гуниб мюридами Шамиля. Он там был один против сотни, против тысячи людей. Аздесь наоборот: обидчик один, обижаемых десятки. От всяких несправедливостей и наглостей страдает масса, а полезны или приятны они только небольшому числу людей. Отчего же за малочисленными обидчиками остается сила, а бесчисленные обижаемые находят себя бессильными?] Понять это поможет нам рассказ г. Успенского"Обоз". Вэтом маленьком очерке нет ровно никаких особенных происшествий: среди сильной метели кое-как дотащился обоз до постоялого двора; мужики поотогрелись, и один из них позабавил товарищей на сон грядущий анекдотом о том, какие здоровенные лошади были укакого-то неизвестного извозчика; под этот рассказ усталые мужики крепко уснули. Дальше тоже не случилось ничего особенного; но если мы будем сокращать
рассказ о том, что было дальше, впечатление факта ослабится и вы не поймете всего смысла его. Предлагаем же вам прочесть внимательно весь следующий довольно длинный отрывок, не перебегая глазами ни через одну строку, хотя на всех строках все одно и то же.
В избе было как во тьме кромешной, все наповал храпело: уиного в горле такие раскаты раздавались, что представлялось, что кто-нибудь во мраке ночи, подкравшись к спящему, умертвил его.
Рано утром, лишь только пропели вторые петухи, кто-то из мужиков сонным голосом крикнул:
--Эй, вставай, рассчитываться пора!
Визбе зажгли ночник.
--Что, как погода-то, ребята?
--Не говори, брат!.. такая-то бушует!
--Ахты, господи! Что делать?
--Как мне быть с своею лошадью-то? Вряд доедет...
Извозчики разбудили хозяина и мало-помалу начали собираться вокруг стола, медленно вытаскивая из-за пазухи кошели, висевшие на шее; иные ещеумывались, молились богу и старались не смотреть на садившегося за стол хозяина, потому что расчет для них был невыносим. Один мужикстоял удвери и глядел на икону, намереваясь занести руку на лоб, но хлопанье счетов и хозяйский голос смущали его. Мещанин, разбуженный мужиками, с проклятьями переселился на нары, говоря там: чтоб вам померзнуть в дороге; ах, вы, горлодеры!
--Ты сколько с меня положил? -- простуженным голосом спросил хозяина извозчик.
--Тридцать копеек.
--Ты копейку должен уступить для меня... Я тебе после сослужу за это... ей-богу...
--Акто это увас, ребята, вчера рассказывал? -- вдруг, смеясь, спросил хозяин.
--Про извощика-то? -- заговорило несколько голосов.
--Да.
--Это вот Иван.
Мужики все несколько ободрились, глядя на усмехавшегося хозяина, и были очень довольны, что он хоть на минуту отвлек их внимание от расчета. Хозяин это сделал для того, чтобы мужики не слишком забивали свою голову утомительными вычислениями,
апоскорей рассчитывались.
--Важно, брат, рассказываешь,-- сказал хозяин.-- С тебя приходится, Егор, сорок две... Нет, унас был один рассказчик курский... из Курска проезжал, так уморит, бывало, со смеху... Две за хлеб до сорок... сорок две...
--Евдоким! Нет ли утебя пятака?
--Нутолько,-- продолжал хозяин,-- с чего-то давно перестал ездить... ужи голова был! ещедавай гривенник... За тобой ничего не останется.
...Однако мужики поняли, что все-таки надо соображать и следить за расчетом, хотя дворник завел речь о курском рассказчике. Вследствие этого мужики снова приняли мрачный вид, напрягая все свое внимание на вычисления.
--Егор! погляди: это двугривенный али нет?
--Ну-ко... не разберу, парень...
--Подай-ко сюда!
--Смотри, малый!
--Это -- фальшивый... У меня их много было...
--Хозяин, ты что за овес кладешь?
--Тридцать серебром. Василий!-- сказал хозяин: -- ты о чем хлопочешь? Ведь ты с Кондрашкой из одного села?
--Да как же... одной державы... только вот разумом-то мы не измыслим.
--Вы так считайте: положим, щида квас -- сколько составляют? восемь серебра. Эх, писаря! Зачем секут-то вас?
--Известно, секут зачем... Ну, начинай, Кондратий: щи да квас...
--Атам овес пойдет...
--Овес после... ты ассигнацию-то вынь: по ней будем смотреть.
--Вы, ребята, ровней кошели-то держите... счет ловчей пойдет...
--Не сбивай!.. Э!.. вот тебе и работа вся: с одного конца счел, с другого забыл. Через час, после нескольких вразумлений мужикам, хозяин, придерживая одной
рукой деньги, другой -- счеты, вышел вон из избы, оставив всех мужиков с кошелями на шеяхза столом.
--По скольку же он клал за овес?
--А кто его знает... Ты ему гляди в зубы-то: он на тебя то напорет, что зазимуешь здесь...
--Вот там!.. Чего опасаться? Ты чихверя-то знаешь? Валяй чихверями... Пиши...
Мужики окружили пишущего.
--Это ты что поставил?
--Чихверю...
--Ну? это палка что? щи?
--Нет, квас...
--Какой там? Я пишу, что с хозяина приходится...
--Слушай его!.. Ты, Гаврила, про что давеча мне говорил?
--Да не помнишь, сколько ты уменя взял в Ендове?
--Постой! Я тебе давно говорил, Гаврила, ты восчувствовать должен. На прошлой станции кто платил? Небойсь, я!
--Ну, ты погоди говорить: сколько за свой товар приказчик дал на всех?
--По гривне.
--Ну, ладно, ты разложи эти гривны здесь на лавке; пойдем сюда кпечи...
--Что там делать? А ты мне скажи: ты пил вчера вино?
--Нет.
--Ну, третеводни?
--Нет.
--Ты бога-то, я вижу, забыл...
--Я, брат, бога помню чудесно...
--Нет, ребята, лучше валяй чихверями; мы его живо обработаем! Нарисуй-ко сперва овес...
--Да что вы с ним толкуете; давайте лучшежеребий кинем...
--Для чего жеребий?
--Разведать; может, кто из нас плутует...
--Так и узнал!.. Тут одно спасенье в чихверях... Наука вострая!
--Андрей! сочти мне, пожалуйста.
--Давай. Ты что брал?
--Сено, да ел вчера убоину...
--Ну? а кашу?
--Нет... не ел... что ж...
--А утебя всех денег-то сколько?..
--С меня приходилось сперва сорок три... а всех денег, что такое?.. Куда ядевал грош-то?
--Ну, ты гляди сюда; что я-то говорю: ты убоину-то ел?
--Да про что ж яговорю: жрал и убоину, пропади она!
--Ну, коли так, дешево положить нельзя.
--Что за оказия! куда же это грош девался?
--Ребята, будет вам спорить! Бросай и чихверя, и разговоры, пустим все на власть божью!
--Да нынче так пустил, завтра пустил -- эдак до Москвы десять раз умрешьс голоду! По крайности башку понабьешь счетами, а то смерть! Я тебе головой отвечаю: что чихверь -- первая вещь на свете!
--Ну, ребята, бросай все!
--Бросай!., провалиться ей пропадом.
--Как провалиться!.. Эко ты!
--Нет, надо считать!.. Как можно!
--Известно, считать... Ай мы богачи какие?
--Ивлий! не знаешь ли: пять да восемь -- сколько?
--Пять да восемь... восемь... восемь... А ты вот что, малый, сделай, поди острыгай лучиночку и наделай клепышков, знаешь...
Мужики в беспорядке ходили по избе, обращаясь друг к другу и придерживая кошели: кто спорил, кто раскалывал лучину; иные забились в угол, высыпали деньги в подол и твердили про себя, перебирая по пальцам: "первой, другой..." Два мужика у печи сидели друг против друга и говорили:
--Примерно, ты будешьдвугривенный, а я -- четвертак... этак, слободнее соображать.
Один будил на печи лакея, не зная, что делать с своею голового, другой будил мещанина, который закрывался шубой и крепко ругался, покрывая голоса всех мужиков.
Наконец мужики бросили все расчеты и счеты и, перекрестившись, съехали со двора. Недоспавший лакей укутался на возу, ни слова не говоря ни с кем.
На улице было темно; метель была пуще, чем вечером: ветер так и силился снять с мужиков армяки. Верстах в пяти от станции, на горе, один мужик крикнул:
--Эй, Егор!.. Аведь я сейчас дознал, что хозяин-то меня обсчитал.
--Именя, парень, тоже; ты рассуди: четверик овса... да я еще в прошлую зиму на нем имел полмеры... вот и выходит...
--Аты что ужинал?
--Да хлеб, квас и щи.
--Нет, ты вот что возьми,-- перебил первый мужик, и начался продолжительный спор
сразными головоломными соображениями.
Вьюга выла немилосердно, от сильного мороза мужики часто закрывали свои лица
полами армяков.
Кажется, если бы г. Успенский написал только эти три-четыре страницы онароде, мы и тогда должны были бы назвать его человеком, которому удалось так глубоко заглянуть в народную жизнь и так ярко выставить перед нами коренную причину ее тяжелого хода, как никому из других беллетристов. Когда вы прочтете эти страницы, вы вспомните, что было кое-что о том же предмете замечаемо и другими, начиная с знаменитой сцены в "Мертвых душах", когда Чичиков расспрашивает умужика о дороге в деревню Маниловку. Но то все говорилось мимоходом, и смысл сказанного сглаживался резким выставлением других подробностей народной жизни. Аг. Успенский заботливо всмотрелся в эту главную черту и дал нам вдоволь полюбоваться на нее, не отвлекая от нее нашего пристального взгляда ничем другим более разнообразным или живым. Скажите же, не наводило на вас тоску то же самое бесконечное толкование наших простолюдинов, напрасно бьющихся над соображением самым простым? Вот сколько часов бьются люди, чтобы сосчитать сумму в какие-нибудь сорок копеек,-- сумму, составляющуюся из сложения всего каких-нибудь
трех-четырех статей. Господи, как ломают они голову, каких штукне придумывают, чтобы одолеть эту трудность! и просто считают, и мелом рисуют, и на счетах выкладывают, и какими-то чихверями валяют, и все-таки так-таки и отдали деньги и уехали с постоялого двора, не сосчитав, сколько они должны заплатить и правильно ли требует с них хозяин. Целые пять верст уже проехали они в темноте по сугробам, и наверное целых два часа ехали, и все в размышлениях о неконченном расчете,-- тут только, наконец, показалось одному, будто он сообразил свой расчет, но и это чуть ли не было ошибкой; по крайней мере, найденное им решение задачи вызвало новые нескончаемые толки.
Правда ли это? Такли оно действительно бывает? Скажите же после этого, где же прославляемая сметливость русского простолюдина? Только немногие, очень горячо и небестолково любящие народ, поймут, как достало уг. Успенского решимости выставить перед нами эту черту народа без всякого смягчения. Да понимал ли он, что делает? Только в том случае, если не понимал он, и могут простить ему этот отрывок квасные патриоты, разряд которых гораздо обширнее, чем воображают разные господа, подсмеивающиеся над квасными патриотами, а сами принадлежащие ких числу. Ведь г. Успенский выставил нам русского простолюдина простофилею. Обидно, очень обидно это красноречивым панегиристам русского ума,-- глубокого и быстрого народного смысла. Обидно оно, это так, а все-таки объясняет нам ход народной жизни, и, квеличайшей досаде нашей, ничем другим нельзя объяснить эту жизнь, кроме тупой нескладицы в народных мыслях. Если сказано"простофиля", вся его жизнь понятна:
Яв деревню: мужик! ты тепло ли живешь? Холодно, странничек, холодно, Холодно, родименький, холодно!
Яв другую: мужик! хорошо ли ешь, пьешь? Голодно, странничек, голодно, Голодно, родименький, голодно!
Уж я в третью: мужик! что ты бабу бьешь?
Схолоду, странничек, с холоду,
Схолоду, родименький, с холоду!
Я в четверту: мужик! что в кабак ты идешь?
Сголоду, странничек, с голоду.
Сголоду, родименький, с голоду!
Жалкие ответы, слова нет, но глупые ответы: "Я живу холодно, холодно".-- А разве не можешь ты жить тепло? Разве нельзя быть избе теплою? -- "Я живу голодно, голодно".-- Да разве нельзя тебе жить сытно, разве плоха земля, если ты живешь на черноземе, или мало земли вокруг тебя, если она не чернозем,-- чего же ты смотришь? -- "Жену я бью, потому что рассержен холодом".-- Разве жена в этом виновата? -- "Я в кабак иду с голоду".-- Разве тебя накормят в кабаке? Ответы твои понятны только тогда, когда тебя признать простофилею. Не так следует жить и не так следует отвечать, если ты не глуп.
Но только вы не забудьте, что мы видим в русском мужике не особенное существо, у которого"внутре нет ничего одинакового" с другими людьми, а видим в нем просто человека, и если находим какое-нибудь качество в дюжинных людях русского мужицкого сословия, изображаемых уг. Успенского, то в этом же самом качестве мы готовы уличить и огромное большинство людей всякого сословия,-- быть может, и мы с вами, читатель, не составляем исключения. Исключений мало. [Правда, в них-то и вся важность, от них-то только и пошло все немногое хорошее, что есть в нашей жизни, и от них только будет улучшаться она.] Теперь, вслед за г. Успенским, мы ведем речь не об этих исключениях, а о людях дюжинных, об огромном большинстве людей. Русскому мужику трудно связать в голове дельным образом две дельные мысли, он бесконечно ломает голову над пустяками, которые ясны, как дважды два -- четыре; его ум слишком неповоротлив, рутина засела в его мысль так крепко, что не дает никуда двинуться,-- это так; но какой же мужик превосходит нашего быстротою понимания? О немецком поселянине все говорят то же самое, о французском -- то же, английский едва ли не стоит ещениже их. Французские поселяне заслужили всесветную репутацию [тем, что их тупою силою были задушены все зародыши стремлений клучшему, являвшиеся в последнее время во Франции]. Итальянские поселяне прославились