совершенным равнодушием к итальянскому делу. [Немецкие мужики в 1848 году почти повсеместно объявляли, что не хотят никаких перемен в нынешнем положении Германии. Английские поселяне составляют незыблемую опору торийской партии.] Но что же говорить о каких бы то ни было поселянах, ведь они невежды, им натурально играть в истории дикую роль, когда они не вышли из того исторического периода, от которого сохранились гомеровы поэмы, "Эдда" и наши богатырские песни. Посмотрите на другие сословия. Вкакой кружок людей ни взойдите, вы не растолкуете большинству их ничего превышающего круг их рутинных понятий; вы в бог знает сколько времени не научите их сочетать правильным порядком хотя эти привычные им понятия. После каждого спора спросите укого хотите из споривших, умные ли вещи говорили егопротивники и понятливы ли, восприимчивы ли были они кего мыслям. Из тысячи случаев только в одном скажет вам человек, что против его мнений говорили умно, с толком. Значит, в остальных случаях непременно одно из двух: или действительно бестолковы люди, с которыми спорил спрошенный человек, или сам он бестолков. Аведь эта дилемма захватывает всю тысячу, за исключением одного.
Но не забудьте, о чем мы говорим: мы говорим о том, хорошо ли идет жизнь и умеют ли люди скоро сообразить, отчего она идет дурно и чем можно поправить ее; скоро ли и легко ли растолкуешь им это, если сам понимаешь, или скоро ли поймешь чье-нибудь дельное толкование, если еще не понимаешь. Вот только об этом мы говорим; только тут люди оказываются чрезвычайно несообразительны, просто сказать тупоумны. Ав рутинных делах -- помилуйте,-- почти все они очень понятливы, чуть не гениальны; быть может, не всегда рассудительны в поступках,-- что ж делать, человеческая слабость,-- но в мыслях чрезвычайно бойки. Интрижку ли устроить, отговорку ли какуюпридумать, намолоть ли три короба чепухи по какому-нибудь расчету,-- на это мастер почти каждый, кто хоть сколько-нибудь пообтерся в жизни. Но ведь в этих делах и всякий мужик, в том числе и наш русский мужик, никому не уступит сообразительностью, изворотливостью, живостью и быстротой мысли. Торгуется он, например, так, что иной сиделец может емупозавидовать,-- обмануть вас, он так искусно обманет, что после только подивишься, и вы не заблуждайтесь, не сочтите за доказательство противного тунелепую, тупоумную бессчетность, какую, обнаружили ямщики г. Успенского в расчете с хозяином постоялого двора. Это случай, в котором рутина показывает напрасность всяких усилий проверить счет хозяина. Считай, не считай, все-таки надобно отдать, сколько он требует. Вы сами бываете точно в таком же глупом положении при всяком выезде из гостиницы. Бог знает чего не напишут вам в счет, каких диких прибавок не набьют туда и каких несообразных цен не выставят. Считайте вы или не считайте, уличайте плутни или не уличайте, спорьте против них или не спорьте, все равно вы заплатите сполна по счету, фальшивость которого очевидна. После этого какая же, собственно, польза считать и проверять? Но вы все-таки делаете это -- просто по рутине, говорящей людям вашего сословия, что они
должны выражать неудовольствие на содержателей гостиниц, бранить их при расплате, даже делать им не совсем приличные для вас самих сцены. Умна ли эта рутина сердиться, горячиться и не предпринимать ничего для устранения плутовства? У мужиков другая рутина: уних прямо сидит в голове мысль, что хозяина постоялого двора не переспоришь, и что поэтому проверять его счет или считать самому -- дело напрасное; вот только поэтому так и тупоумны мужики в расчете; они сами чувствуют, что занимаются пустяками; рутина сложилась уних в такую форму: толку в этих счетах нет и не добьешься до него. Вы видите, что они точно так и делают: начнут считать и тотчас же бросят; опять начнут и опять бросят.
Рутина господствует над обыкновенным ходом жизни дюжинных людей и в простом народе, как во всех других сословиях, и в простом народе рутина точно так же тупа, пошла, как во всех других сословиях. Заслуга г. Успенского состоит в том, что он отважился без всяких утаек и прикрас изобразить нам рутинные мысли и поступки, чувства и обычаи простолюдинов. Картина выходит вовсе непривлекательная: на
каждом шагувздор и грязь, мелочность и тупость.
Но не спешите выводить из этого никаких заключений о состоятельности или несостоятельности ваших надежд, если вы желаете улучшения судьбы народа, или наших опасений, если вы до сих пор находили себе интерес в народной тупости и вялости. Возьмите самого дюжинного, самого бесцветного, слабохарактерного, пошлого человека: какбы апатично или мелочно ни шла его жизнь, бывают в ней минуты совершенно другого оттенка, минуты энергических усилий, отважных решений. То же самое встречается и в истории каждого народа. Мы говорили, например, что французские поселяне могут быть характеризованы почти теми же чертами, как наши или всякие другие; а разве не было во французской истории эпох, когда они действовали очень энергически? То же случилось и с немецкими поселянами. Разумеется, после таких оживленных действий масса народа снова впадает в прежнюю пошлую апатию, каквпадает в нее и всякий дюжинный человек после каждого чрезвычайного усилия. Но совершившийся фактвсе-таки производит перемену в отношениях. Например, увлекся пошлый человек, повенчался на девушке без приданого, хотя постоянно думает только о денежных выгодах; через несколько дней вспышка прошла и опять он стал по-прежнему пошл,-- а дело сделано, и он видит себя женатым и вернуться кпрошлой жизни уже никак ему нельзя. Заметьте, мы не говорим о том, лучше или хуже стало жить ему или кому-нибудь другомуот перемены,-- это какслучится,-- мы говорим только, что жизнь его изменилась. Точно так же и одушевление массы не всегда приводит клучшему, это как случится; иной раз бывает удачен, иной раз -- нет. Например, одушевление, которым увлеклись было немецкие поселяне в начале XVI столетия, когда вслед за Лютером явился Фома Мюнцер, не привело их ни кчему хорошему: говорят даже, будто их положение стало хужепрежнего, чему мы, впрочем, не верим, потому что хужепрежнего едва ли могло что-нибудь быть. Но бывали случаи, о которых даже и мы не сомневаемся, что они привели к худшему. Таков, например, был результат чешского движения, которым началась междоусобная война, называющаяся тридцатилетней. Чехам стало гораздо хуже, чем было прежде. Разумеется, этот шанс возможен только тогда, когда прежнее положение не безусловно дурно. О случаях удачи мы не говорим, во-первых, потому, что их во всеобщей истории довольно мало, а во-вторых, потому, что они и без нас памятны каждому.
Странная вещь история. Когда совершится какой-нибудь эпизод ее, видно бывает каждому, что иначе и не мог он развиваться, как тою развязкою, какую имел. Так очевидно и просто представляется отношение, в котором находились противуположные силы в начале этого эпизода, что нельзя было, кажется, не предвидеть с самого начала, кчему приведет их столкновение, а пока дело только приближается, ничего не умеешьсказать наверное. Угадайте, например, каков будет успех приближающегося столкновения между австрийскими и венгерскими силами; угадайте, на чьей стороне тут будут кроаты,-- думаешь так, думаешь этак: и то, и другое может случиться. Наверное можешь предсказывать только то, что мирным порядком не развяжется австрийско-венгерское дело. Да и в этом опять сколько есть неизвестного: когда начнется эта передряга, по какомуповоду,-- кто знает? Может быть, нынешнее положение протянется еще долго,-- ведь тянулось же оно до сих пор, хотя почти все были уверены, что прошлой весны оно не переживет. А может быть, и не протянется оно так долго, каккажется вероятным. Ведь нельзя же было, например, в марте прошлого года ожидать, что в сентябре Сицилия или Неаполь будут уже в положении совершенно новом.
Мы обратились ко всеобщей истории затем, чтобы была хотя одна страница несколько солидного содержания в нашей статье, наполненной обыденными дрязгами. Но мы вперед соглашаемся, что сделали эту вставку совершенно некстати и что она не имеет ровно ничего общего с рассказами г. Успенского, главным предметом которых служат совершенно вздорные вещи, вроде следующего отрывка из рассказа"Ночь под светлый день".
Часов восемь вечера, сельская улица наполнена народом. Во всех окнах светятся огни. Около слобод поповской и дворовой толпятся мужики, дворники, приказчики, лакеи. Где просятся ночевать, поздравляют с праздником; где предлагают услуги, расспрашивают о здоровье и проч.
--Наше почтение Савелью Игнатьевичу. С наступающим праздником имею честь поздравить.
--Многолетнего здравия, Петр Акимович, Лукерья Филипповна! Авдотья Герасимовна!.. Что? и вы кзаутрене жалуете?
--Да-с; и мы...
--Дело... Вот и яс супругой тоже. Нельзя. Вся причина -- праздник обширный...
смешно будет не итти.
--Не знаете ли, Савелий Игнатьич, где бы мне переночевать с семейством?
--Право-слово, не знаю. Мы с супругой уотца дьякона. Да вы попробуйте, спросите вон в кабаке: теперь там просторно...
--Как можно!..
--Ей-богу! Да что ж вы думаете? Да мы с супругой, я вам скажу, раз в конюшне ночевали...
Кто-то ведет в темноте даму.
--Ко мне, ко мне, Марья Павловна, пожалуйте. Сюда. Лужицу-то пересигните...
--Куда это?
--Прямо! Валяйте!
--Сигать?
--Сигайте.
--Темь какая, господи... У-у-ух! Ну!..
--Что, втесались?
--Втесалась.
--Да где ты, Настя? -- кричит какая-то женщина.
--Я? вот...
--Иди скорей. Пойдем. Или ты не видишь, повсюду лакеи шляются? Как же можно одной?
--Он, маменька, ничего...
--Кто?
--Лакей... барский. Он только говорит: Христос воскресе!
--Аты!
--Ая говорю, воистину...
--Нуи дура за это... вот тебе и сказ!
--Здравствуйте, НаумФедотыч. Куда это вы так торопитесь?
--Здравствуйте, сударыня.
--Какпоживаете?
--Да что, матушка, забыл дома яйца.
Вдьячковском доме при свете ночников хозяйка с засученными рукавами переваливает с боку на бок на столе тесто. Ее крошечный сынишка, весь в муке, стоит на полу и смотрит на нее, чего-то ожидая.
--Рано, голубчик,-- говорит дьячиха.-- Ни свет, ни заря... бог ушкоотрежет. Мальчик кладет в рот палец.
Дьячку, сидящему за церковной книгой и тихонько напевающему: "тебе на водах",
дочь заплетает косу.
Или вот вроде следующих страниц из рассказа"Гулянье", которым мы уже попользовались в рассуждении вопроса, у"всех ли людей внутре одинаково".
Между толпами народа видно и конторщика, идущегободро и важно с выпущенными из-под жилетки длинными концами шейного платка. Он поминутно охорашивается и,
видимо, хочет отделаться от пьяницы садовника, который бредет за ним в двух шагах, стараясь о чем-то заговорить с ним. Конторщик спешит присоединиться к дворовым девкам.
--Ачто, сударыни,-- раздается мягкий голос лакея в куче дворовых девок:-- вы песни петь сегодня будете?
--С чего вы взяли? Вот выдумали! хи-хи-хи.
--Нисколько я не выдумал. Естество свое возьмет завсегда.
--Ведь какие горделивые! -- восклицает другой лакей, идя позади девок.
--Семен Петрович,-- слышится унылый голос садовника:-- а я раков твоих попытаю.
--Я тебе сказал: отстань, отвяжись. Черт тебя возьми совсем с раками! Ты меня осрамил.
--О-ох!..
По мере удаления лакеев голоса их становятся слабее.
--Харлам Гаврилыч, Харлаша,-- кричит один из мужиков, обнявшись с своим товарищем.-- Я тебе расскажу про все. Она баба расейская. А насчет наук ты не хвались. Теперича, что поляк, что лихляндец, что швед -- все едино: кпримеру, вот мы
стобой идем, все ничего. Вдругнавстречу город али деревня.
--Нет, ты сам не знаешь, что говоришь. Верно, мало слыхал про Лихляндию. Пономарев Сенька -- лихач на эвти штуки. Скажет: стой, солнце, не шевелись, земля, хоть примерно Россия аль Лихляндия.
--Так.
Мужички удаляются.
Проходят два мещанина. Один из них говорит другому:
--То есть я, батюшка мой, простудил себя, одно слово, квасом. Квасом простудил, так простудил,-- смерть. Ребята взяли наварили кулешу с ветчиной да ещена дорогу мне положили поросенка, значит, все свиное. Я и поел, сударь мой, так поел, хоть околевай, так то ж.
--Гм... И накушались?
--И натрескался, Петр Афанасьевич.
Выступают две бабы. Они говорят о своих знакомых и родных. Одна другую уверяет, на минуту приостановившись:
-- О! она тебя помнит... как не помнить... и-и-и... Ауж кум-то, кум-то! Бог его знает, что за человек такой... Ей-богу... умный. А сноха-то давеча -- тресть его по голове! и-их! право-слово.
Или вот следующие страницы из рассказа"На пути".
У крыльца волостного правления вокруг запыленного тарантаса стояли мужики и бабы. Они держали в руках податные книжки, подлежащие рассмотрению приехавшего
сревизией чиновника особых поручений. От нечего делать шелразговор:
--Что, война будет?
--Нет, не будет,-- говорил солдат, прислонясь кстене и покуривая трубку.
--Отчего же?
--Да с кем воевать-то? Развес черкесом? Но ужШмеля забрали...
--Ас китайцем? -- спрашивал мужик.
--Китаец не пойдет... робок...
--Ну, с англичанином...
--Этот слаб, не плошь итальянца...
--Афранцуз?
--Француз не согласится, потому наши унего дите кстили.
Мужик замолчал, придумывая, на кого бы еще указать? Солдат плюнул и добавил:
--Нет, войны не будет...
Вволостном правлении за столом сидел чиновник. Пред ним стояло одетое в форменное платье сельское начальство: голова, старшина, писарь, староста, десятский,
сотский, тысячный, выборный, полицейские, добросовестный и смотритель магазина. Правление разделялось на две комнаты: в одной стояли два шкапа, называвшиеся архивами; в другой -- стол, покрытый сукном, за которым сидел чиновник; окованный железом сундук с общественною суммою; станок для измерения рекрутов; стеклянная ваза с золотой надписью: "роковая урна". По стенам были развешаны объявления, наставления, табели, реестры, оклады податей и проч.
Чиновник, весь в пыли, взъерошив волосы, держал в рукахпечатный лист и спрашивал по нем писаря, укоторого по лицу текли ручьи пота. Видно было, что ревизия продолжалась давно; все сельское начальство, переступая с ноги на ногу, тяжко дышало и бессознательно глядело на чиновника.
--Не проживают ли в вашем обществе беспаспортные, беглые, дезертиры и жиды? -- говорил ревизор.
--Непроживают,-- машинально отвечал писарь.
--На основании каких данных и по каждому ли селению записаны посевы и урожаи?
--По каждому.
--На основании каких данных?
Писарь молчал.
Чиновник отдулся, вытер платком лицо и попросил голову объяснить писарю слово "данных". Голова раз пять кашлянул и занес такую околесицу, что чиновник приказал ему замолчать.
--Имеются ли выписки из люстрационных инвентарей или сокращенные люстрационные инвентари и копии спланов с геометрическими инвентарями имений, входящих в состав общества; в исправности ли они, и отмечаются ли в инвентарях последовавшие перемены?
--Все в порядке,-- промолвил писарь.
--Отправляются ли в уездный суд дела о проступках, если по свойству проступка востребуется взыскание более трех рублей, или более семидневного срока, или более предоставленного сельским судебным уставом расправе наказания розгами шестьюдесятью ударами?
--Все исполняется,-- сказал писарь.
--Вы поняли, что я спрашиваю?-- обратился ревизор кначальникам, которые вдруг как будто проснулись и начали оправлять свои волосы.
--Поняли... -- вполголоса отвечал писарь.
--Не разбирает ли расправа тяжб поселян об имуществе, на которое право основано на крепостных и других актах, или когда спорное имущество стоимостью более пятнадцати рублей, а спорящие не согласятся тяжбу свою кончить примирением, а также если подлежащие суду живут в других местах и городах или происходят от другихсословий, и отправляются ли расправою поступившие кней дела подобного рода в уездный суд?
Писарь молчал.
--Ты понял, что яговорю?
Писарь блуждал глазами по комнате, наконец, сказал: -- Поняли...
Чиновник перевел духи спросил лошадей. Сельское начальство бросилось вон из правления. Чиновник набил себе трубку и стал перелистывать дела, говоря: "вот тути твори волю пославшего..." Вскоре он стоял на крыльце и пересматривал податные книжки. Наконец он спрашивал мужиков:
--Довольны ли вы своим начальством?
--Довольны,-- сказал один голос.
--Да вы, ребята, скорей отвечайте: мне еще ревизовать десять волостных правлений. Ходите ли в церковь?
--Ходим.
--Любите ли другдруга?
--Любим.