Федор Степун -- посредник между Россией и Европой
А. Хёнч
Это было зимой 1931/1932 г. Ночь духовной немощи все темнее нависала над Германией. В этой тьме все назойливее мерцали партийные эмблемы с их обещаниями, лживость которых была прикрыта глянцем потухшей истины. С роковой неизбежностью, опустошая все вокруг себя, разрастались партийные идеологии и расчленяли народ -- политическую плоть Германии на анархический хаос групповых мнений, ничем, кроме ненависти, не связанных; -- тот народ, который в исповедании единой веры, был сердцем единого государства. Все выше и выше поднималась кривая температур к той границе, за которой процесс распада должен обратиться в смертельную болезнь. Немецкому историческому существованию угрожало уничтожение не столько от демонов извне, сколько от восстания демонов в собственной душе. И ясновидящие все озабоченнее и беспокойнее высматривали истину, которую Бог предписал немецкому народу как залог его исторического бытия в вечности, ибо главное не то, что человек думает о себе во времени, а то, что Бог думает о нем в вечности. В это время, когда надвигался один из опаснейших периодов немецкой истории, богатой опасностями, Федор Степун читал в высшей технической школе в Дрездене лекции на тему «Россия и Европа». В живой заботе о будущем они были обращены к прошлому -- своего рода пророчества, обращенные вспять и из знания нашего прошлого прозревающие закон будущего.
Как писатель Федор Степун имеет в Германии заслуженно громкое имя. Он автор философского романа в письмах «Любовь Николая Переслегина» и книги о войне «Как это было возможно?», аналитик проблем «Театра и кино», автор философско-исторического и религиозно-философского толкования большевизма «Лик России и лицо революции». Эти книги значительны как своей литературной формой, так и глубиной выраженного в них познания; они совершенно уникальны повсеместным присутствием в них субстанции его личности -- всякий раз варьируемой соответственно теме, и, наконец, редким единством высшего сознания ее философской натуры и художественно-созерцательного простодушия. Поэтому книги Степуна лишь отражают полноту того, чем является он сам, -- закреплением, «осадком» творческого движения духа относительно образов в живом, высказанном слове. Слово доводит до совершенного раскрытия достоинство духа Степуна и его художественную природу. Здесь подразумевается не противоречие между первоначальной концепцией и окончательным образом, а противоречие между Степуном-писателем и Степуном-оратором в смысле двух возможностей его творческой деятельности. Без сомнения, до конца Степун раскрывается только как оратор, творец живого непосредственно сказанного слова. Выступления Степуна -- это всегда творения непосредственной интуиции, импровизации творческого момента. Они -- «разговоры» даже тогда, когда ответ слушателя состоит в немом, но тем самым и более выразительном, стремлении к встрече. Тайна этих своеобразных, возможно даже единственных в своем роде выступлений светится в их начале -- когда первые фразы будоражат в слушателе движения, которые, откатившись назад, вызывают творческую интуицию Степуна. Затем «разговор» поднимается на все более крутые высоты, вспыхивают все более неожиданные связи и ощущается нечто от «веяния» духа вплоть до впечатления его физического присутствия, усиленного характерными жестами Степуна, которые, придавая ему форму, иногда то скользят в воздухе, как будто бы здесь стоит пластично-предметный образ невидимой истины, то иногда -- его выражение -- берут истину «хваткой понятия» и держат перед слушателем духовный объект сжатыми вместе пальцами. Лекции Степуна, если сказать о них словами Гёте -- это образы из жизни. И, во всяком случае, это всегда «событие», тайна которого, -- это диалог, производящий познание: просто первичная форма философствования, как это уже было в платоновской философии.
С тех пор как в 1922 г. Степун по решению советских властей был вынужден покинуть Россию, он сделал приблизительно в 80 городах Германии, Австрии и Швейцарии свыше 300 докладов о России и проблеме большевизма и посеял духовные семена, которых прорастают скрытно и в свое время дадут плоды. Постоянно гонимый живой озабоченностью за судьбу России и Европы, Степун как оратор достиг выдающихся успехов. Но самыми незабываемыми были те вечера по пятницам в по-зимнему освещенном, переполненном лекционном зале Высшей Технической школы в Дрездене. Вся полнота переживаний и познаний Федора Степуна, его глубокое знание не только русской, а также европейской, и особенно немецкой духовной истории, единственная в своем роде способность его изначально артистической природы свободно выразить самую трудную в проблемном отношении материю, соединялись по необходимости момента в то единство, которое однозначно свидетельствовало о харизме его посредничества между Россией и Европой. В стиле фресок здесь возрождалась история драматического противостояния религиозно определившейся, но еще не проснувшейся к собственной религиозной культуре России с культурой Европы, избавленной от религиозного сознания. Помимо этого его лекции, прочитанные в свете славянофильской философии истории, стали лекциями по истории Западной Европы вообще -- истории измены христианству, трагедии распада единой церкви на большое число конфессий, единой империи на множество национальных государств, единой истины на нелепость «истин», т. е. трагедии, которую Гёррес назвал вторыми, мирскими страстями.
Богочеловека -- мистическим распятием Христа в истории, которая с появлением большевизма отныне вступила в стадию кризиса, ведущего к жизни или смерти. Научно-теоретическое содержание этих лекций, схему истории, равно как и толкование большевизма Степуном, пересказывать невозможно, как и ненужно. Невозможно, потому что такой пересказ вышел бы за рамки этой попытки. Не нужно, потому что это содержание вошло в сочинения Степуна, в его эссе «Немецкий романтизм и философия истории славянофилов» и «Религиозный смысл русской революции», а также и в обобщающую их книгу «Лик России и лицо революции». Незабываемое в этих лекциях было как раз не в непосредственно сообщаемом, что было бы лишь промежуточным звеном к уже написанному, а в «происходящем». Дух от духа «Бесов» Достоевского и «Антихриста» Соловьева делал тут исторические события свободными от таинственности, подводя к неизбежности решения, перед которым большевизм ставит Европу XX столетия. Большевизм является не политикой и экономикой, как хотела бы верить Европа, которая сама руководится приматом политики и экономики. Большевизм -- этот тезис Степун защищал во всех докладах и публикациях уже в течение десятилетия -- как хозяйство и политика есть духовно-религиозный феномен. Он есть религия под знаком демонизма, т. е. отрицание Истины во имя частичной истины (а именно -- социальной доктрины). В своей последней глубине он есть жертвоприношение русского народа Европе, жертвоприношение, которое своим осуществлением опровергает несуществование Бога, чем столетиями играло европейское философское высокомерие, и которое на пути реализации неправды неопровержимо доказывает реальность оболганной истины. Перед лицом неимоверных страданий, одержимая самомнением, но враждебная истине, либерально-демократическая Европа не может не застыть в нерешительности. Что будет делать Европа? Преодолеет ли Европа угрожающий хаос во имя истины, которая делает все живым, или останется во власти идеи, которая создаст порядок, но убьет живую жизнь? Ответит ли Европа на демонизм большевиков новым демонизмом или признанием истины, изгоняющей демонов, и охранит от демонов не только Европу, а и избавит от них также и Россию?
Это решение Степун считает кайросом исторического настоящего. И Степун не сомневается: если Европа послушна этому кайросу, то она должна отказаться от любого демонизма и, в союзе с христианской истиной, во имя ее преодолеть безумную действительность большевизма, рожденную из ничто атеистической утопии и идеологической мечтательности. Большевизм был сооружением креста, на котором политический мессианизм хотел еще раз распять Христа. Воздвижение такого креста Европа может и должна встретить только восстановлением веры в распятого. Но восстановление веры в распятого предполагает не охристианивание и оцерковление жизни, не «христианскую» политику, «христианскую» культуру, не свеже-набожно-радостную контрреволюцию «с Богом» против «Антихриста» Ленина, а прежде всего нечто более скромное: борьбу против бесов в собственной душе, accusatio sui (латинское юридическое понятие: обвинение самого себя. -- Прим. перев.), т. е. предполагает понимание вины России и Европы перед Божьим ликом, суд которого происходит над нами всеми. Это жестоко, безжалостно трезво, но правда.
И там, в вечерне освещенном зале, среди сотен людей, которые здесь сидели или стояли в стеснении, что-то «происходило». Подтверждалось осознание Теодериха Кампманна, что миссионерская деятельность эмиграции вовне России является первой миссионерской деятельностью православной церкви для всего христианства (Theoderich Kampmann: Die Welt Dostojewskijs und SowjetruЯland. “Hochland”, 29. Jahrg., H. 12).
Появление большевизма в плане всемирной истории переворачивает ситуацию встречи между Россией и Европой. В начале XIX столетия Европа поставила России вопрос о существовании (1812) и начала диалог Востока и Запада, который сегодня, после того как большевистская Россия поставила Европе вопрос о существовании, продолжается в обратном направлении. Голос Степуна в соответствии с изобилием предпосылок, соединенных в его личности, имеет значительный вес в этом диалоге. Русский и немец согласно своему происхождению (он родился в 1884 г. в Москве), Степун уже по природе своей является наследником восточной и западной культур, осознанное усвоение которых вырабатывает ту редкую духовность, которая наводит мосты между нациями и связывает их, у которого исходное знание русского человека соединяется с умственной дисциплиной немца, а неисчерпаемость его русской витальности и стихийности -- с немецко-нордической волей к преодолению хаоса, к ясности и форме. Это богатство унаследованных и приобретенных предпосылок превратилось во время войны и революции, наконец, в знание, в котором Европа нуждается, прежде всего: что обновление западноевропейской культуры может прийти только из истины, которая обосновала Западную Европу, -- из живого, активного, социально направленного христианства.
Это знание является таким образом конечной станцией богатого событиями пути познания, который заканчивается отходом от мистики и романтики. Самый беглый взгляд на раннее христианство Степуна подтверждает связь его философских начал с мистикой и романтикой, которую подчеркивает его выбор Гейдельберга местом обучения (место религиозной романтики: Гёррес и другие!). Как «вклад в философию жизни» характеризует подзаголовок одного из его наиболее ранних сочинений о Фридрихе Шлегеле («Люсинду» которого он перевел на русский язык). В эссе «Трагедия мистического сознания» на примерах Эккарта, Плотина и Рильке Степун исследует мистическое сознание, а заключительный тезис его диссертации о Вл. Соловьёве является типично романтическим. Религиозная культура невозможна, возможна религиозная жизнь, которая отказывается от культурного оформления, и возможна культура, построенная на принципе автономии, которая за свое величие платит трагическим дистанцированием от христианства и церкви. Романтическим является основной дуализм «жизни и творчества», как озаглавлено одно из сочинений (имеющееся в наличии только по-русски) Степуна, который дуализм «жизни» (непосредственное пребывание в Боге) и «творчества» (отпадение от Бога и безбожное самоутверждение) обосновывает с помощью тезиса: «соединенная целостность человеческой души, ее религиозные корни не может найти свое выражение в области объективной культуры». Дух мистики и романтизма, которому Бог дан только в тоске и предчувствии в качестве безликой вечности, у которого все индивидуальное означает отпадение от Всеединого, а каждое творческое единство означает предательство неисчерпаемой множественности, -- этот дух решающим образом повлиял на Степуна. Мистикоромантической является степуновская философия театра как территории, где души, которых жизнь обманула в осуществлении и которые лихорадочно ждут осуществления, как лунатические духи ведут свою игру со смертью, живущей в них, и с жизнью, которая в них мертва; его метафизика танца, праздника, флирта, карнавала и странствия в качестве «встроенных посреди жизни любительских сцен» для «игры воскресения убитых во мне возможностей»; его дуализм мира осуществленных возможностей и «второго, нереального мира убитых возможностей»; его стремление сбросить изношенный лик конкретного Я как предательство безликой вечности; его теория «воспоминания» как «дали», которая не сталкивается со смертью и в которой он празднует «освобождение бессмертной души от объятий преходящей реальности». Но мистико-романтической является прежде всего степуновская философия любви, с тезисом, согласно которому видение мира в каком-либо одном лике есть не только истина большой любви, но также и ее грех. «Любить весь мир только в тебе -- значит восставать против многого и от многого отрекаться как в мире, так и в себе. Во всякой любви неизбежен потому час, в который ею отверженный мир начнет восставать на нее... жаждою другой женщины», -- пишет Переслегин. Он в высочайшей степени воплощает основную романтическую линию, согласно которой его обаяние становится оборотной стороной его демонизма. Переслегин -- это вполне демонический образ. Жадно требуя вечности, он хочет, чтобы вечное в полном объеме без изъятий присутствовало во времени и поскольку это невозможно, Переслегин отворачивается от вечности к временному, от любимой в Боге к другой женщине, он предает святую вечность своей большой любви ради плохой бесконечности своего эротического либертанизма. Лишь через тяжкую вину и грех Переслегин приходит к христианскому в своей основе знанию, что высочайшее счастье может состояться только в форме трагедии, мистерия любви должна осуществиться «на пути живой религиозной веры в бессмертие единственно любимой».
И вот война и революция стали теми испытаниями и потрясениями, которые призывают Федора Степуна к преодолению демонии скрытой в основе этой мистически-романтической духовности. Военные письма Федора Степуна «Как это было возможно?» с большой сдержанностью, но выразительно говорят об этом радикальном разочаровании в конечном бытии. «Фронтовое переживание», которое учредило наднациональную общность судьбы фронтового поколения, было ведь не чем иным, как разрушением всех человеческих мнений и идей, с помощью которых мы интерпретировали тайну мира и существования. Степун говорит о «разрушении всех конечно-земных смысловых содержаний», «радикальном повороте нашей жизненной оси из горизонтальной в вертикальную, выходе нашей жизни из перспективы прошлое-будущее в перспективу время-вечность» (Fedor Stepun: Der methaphysische Sinn der Revolution und die Sowjetliteratur. “Hochland”, 24. Jahrg., H. 7/8). Какие бы «смысловые содержания» при этом ни разрушались, для Степуна это означало ставить под вопрос его мистико-романтическое видение мира. Во время войны замолкает риторика умных рассуждений о жизни, действительность сама заводит речь о правде жизни. Но истиной же является то, что дисгармония бесконечно-вечного и индивидуального есть не лежащая по ту сторону личной ответственности и к тому же еще и эстетически смакуемая романтиком, трагика, а моя личная вина и вина каждого отдельного индивидуума; что даже самая безудержная преданность творческой реализации «бесконечных возможностей» также не исчерпывает изобилие того, чем человек является как творение Бога, не только потому, что сумма всех реализованных возможностей никогда не достигает полноты бытия, а потому, что этой реализации смертью поставлена одна цель. Для поставленного перед собственной, личной конечностью человека это становится смертельно-серьезным. Тут не помогает никакое бегство в «воспоминание как единственную даль, которая не встречается со смертью». Многие высказывания Федора Степуна указывают на то, что тотальное разочарование в мире и бытии из-за мистико-романтического заблуждения относительно них и необходимость нового, диктуемого переживанием вины, взгляда на мир, или, говоря языком религии -- греха и смерти, имели своим истоком неумолимость, с которой он был поставлен перед своей собственной, своей личной смертью. Из этого -- значится в книге Степуна о войне -- «собирается исходное знание об истинном ядре жизни. Здесь, в постоянной близости смерти, я понял до последнего мучительное несовершенство всякой философии, всякой романтики и прекратил борьбу».