Переживание войны как разрушения всех конечно-земных смыслов есть первый решительный перелом в духовной судьбе Федора Степуна. Там, где этот опыт не был завершен откровением вечного смысла, возникла та форма фронтового поколения, у которого переживание войны исчерпалось в религиозном нигилизме, предсказанным Ницше, и который оно несет с трагически- пессимистическим героизмом (Эрнст Юнгер). Федор Степун не принадлежит к этому типу фронтового поколения. Для Степуна война значит не только разрушение содержаний всех смыслов и откровение бессмысленности мира и бытия вообще, но также и откровение его вечного смысла. Война для него -- это диалог наказующей вечности с грешной Европой, открытое слово о лживости нашего бытия.
Наконец условиями, которые предохранили Степуна от нигилизма, прикрытого трагически-пессимистическим героизмом, были, прежде всего, его русскость, которая стоит ближе к метафизически-религиозной данности нашего бытия, чем рационалистически отчужденный от религиозного европейский человек. Далее, это была его встреча с «православным» народом, благодаря витальным и религиозным силам которого Степун переносил войну со спокойствием и невозмутимостью. И, наконец, -- это страшный катарсис большевистской революции. Встреча с православным народом, которая для русской интеллигенции постоянно была причиной решающих духовных поворотов (Достоевский, Толстой), впервые открывает Степуну власть христианской веры через смирение и покорность, с которой народ выносит войну как испытание и кару, спокойствие и готовность встретить смертельную опасность. Данный народом пример жизни заставил Степуна признать несокрушимую реальность бытия, связанного с вечностью. Однако признание не есть еще обладание. Оно пришло к Степуну только через катарсис революции, начало которой он приветствовал как уничтожение всех изолгавшихся идеологий войны -- «за Святую Софию», «за культуру и свободу», «за освобождение угнетенных народностей», -- как избавление от наводнения лжи, в которой все идеологии войны старались утопить «истину» войны: «Утверждают, в Петрограде разразилась революция... О, если б это было правдой!»
Недействительность и фальшивость предвоенного и военного времени погрузилась в небытие. Новое поколение, созревшее под знаком пережитого на полях сражений, под знаком откровения власти вечного над бессилием временного даст новую форму будущему России и Европы -- этой верой, надеждой приветствовал Федор Степун взрыв революции. Но революция разрушила эти надежды. Не взрывом всех смыслов начала революция оформление будущего, а придала ему свой собственный смысл -- во имя марксистской теории классовой борьбы.
Со всей силой обвиняющей страсти, на которую только способен человек, который не себя видит обманутым в своих ожиданиях, а все человечество -- в ожиданиях плодов его непомерных страданий, разоблачил Фёдор Степун это предательство революции в эссе «Религиозный смысл русской революции», т. е. гнусность переноса военной трагедии из метафизически-религиозного плана в социологический, превращение всех религиозных пропастей в чисто исторические беспорядки, но, прежде всего, демонический поворот в антирелигиозное, которое не только подменяет гневный призыв Бога человеческим словом, но и отрицает Бога. Федор Степун скоро распознал, что отрицание Бога -- это единственная «твердокаменная реальность», неподвижная ось, вокруг которой вращается безумная действительность большевистской фантазии. Отрицанием Единственно Сущего большевизм низвел мир до хаоса и ада, и именно это сведение реального мира к фантазму и иллюзии стало для Степуна откровением подлинной действительности Бога. Это -- основной опыт, что Бог есть не только бескрайняя бездна Абсолюта, не только метафизическо-богословская роскошь, но и повседневный хлеб жизни (да, конечно, люди и без него не прекратят оспаривать друг у друга свой хлеб), а также отказ от романтического витания в «ирреальном царстве возможностей» (потому что, как показала революция, он включает в себя и возможность радикального зла). Через эти переживания революционных лет совершается духовный поворот Степуна от безликой вечности его мистико-романтической религиозности к вере в вечный лик Христа. «В этих переживаниях нам стало видно христианство, которое просто и само собой разумеется коренится в церковном и культовом, но при этом остается чуждо всякой туманной романтике и мистике, -- христианство, которое питают мистические источники аскетических переживаний и которое, все же радуясь миру, обращается к конкретным историческим задачам нашего настоящего, христианство, которое мыслит более социально, чем все мыслимые формы социализма, но все же никогда не сливается с посюсторонним социал-христианством. На этой ставшей нам в революции видимой вечности должно будет построено наше будущее»1. Таково религиозное решение Федора Степуна, в котором его мистико-романтическая духовность «снимается» так, что, с одной стороны, сохраняются ее положительные ценности, но, с другой, ее опасности преодолеваются в послушании высшей истине.
Так за прошедшие десятилетия вырастает «мировоззрение» Степуна, повторяя в личностно-индивидуальном плане еще раз судьбоносный путь русской интеллигенции от первых славянофилов, ориентированных на романтику, до религиозной философии современности (Бердяев, Булгаков и др.), которые противопоставляли положительное христианское всеединство демоническому притязанию большевизма на всеобщность. Это положительное всеединство сознания есть типично русская духовная позиция. Оно является базовым тезисом русской мысли начиная от славянофилов, позитивное достижение которых состоит в первом описании структуры этого сознания, до Бердяева, и русской поэзии от Гоголя до религиозного символизма Блока, Белого, Иванова. В отношении содержания Степун едва ли отличается от форм представления этого основного тезиса. И тем значительнее он отличается стилистически, в то время когда Степун не только мыслит это всеединство, но и демонстрирует его в жизни и творчестве. Всякая автономия областей жизни и успеха должна преклониться перед религиозным опытом, который является не только теорией, водворившейся в сознании, но и живой, пронизывающей бытие силой. Занят ли он крестьянским трудом, переживает ли он, как офицер, войну, ставит ли на сцене как драматург Софокла и Шекспира, развивает ли он ее как профессор социологии, исходя из своих предпосылок, работает ли как публицист над будущим России и Европы -- христианское сознание остается для него «мерой всех вещей». Как христианин Федор Степун представляет не нечто отжившее, а целиком и полностью устремленное в будущее постреволюционное состояние духа, который живет всеми познаниями и всеми следующими из них для организации жизни следствиями и защищает равным образом как от реакционного, так и от революционного сознания: таинство брака как от эротического беспутства романтической философии любви, так и от свободной любви с ее принципом «необходимой смены объекта любви»; правду войны от реакционно-царистского апофеоза «справедливой» войны (тогда как война может быть признана только как грех и суд) и от большевистско-революционного отрицания войны (т. к. «война действительно только тогда будет отвергнута, где вместе с ее отрицанием будет отвергнута и жизнь, которая постоянно ее порождает»); трагико-религиозный театр, который Степун как драматург «Образцового театра революции» (1919-20) пытался возродить из потрясений военных и революционных переживаний, выступая в нем как против занимательного и увеселительного института буржуазного театра, так и против большевистской сцены как площадки для издевательства над буржуазией и прославления пролетарского героизма.
Но наиопределеннейшим образом постреволюционный характер этой духовной позиции Степуна проявляется тогда, когда он, в противоположность как большевизму, так и реакционной контрреволюции, подготавливает такое построение постбольшевистского христианского государства, которое должно предостеречь и по возможности спасти постбольшевистскую эволюцию от соскальзывания на путь националистическо-империалистического, нехристиански клерикального, позднекапиталистического развития. Этими направленными в будущее мыслями, которые Степун до сих пор развил в своем журнале «Новый Град» только по-русски, но нигде еще не изложил отчетливо взаимосвязанно по-немецки, должна завершиться эта попытка дать ему характеристику.
Степун различает две группы возможных наследников большевизма. Прежде всего, это несравненно большая группа тех, которые во всех потрясениях войны и революции ничего не услышали и проклинают все настоящее и всякое будущее во имя своего прошлого, -- люди «безжизненной памяти», не только тоскующие по прошлому, а и желающие политически активно возвратить его. Политическое избавление от большевизма посредством победы этой группы было бы, по убеждению Степуна, его метафизическим триумфом, новым прорывом идеологического иллюзионизма и бездуховной фантастики, который Степун изображает выразительно в следующей символической картине. Полночное богослужение. Перед церковью, вновь украшенной после долгого времени, -- виселица. На ней справа -- еврей, слева -- коммунист. Движущаяся вокруг церкви процессия под пение «Христос воскрес!», обходит не только церковь но и виселицу, которые она таким образом обручает именем Христа. Эта победа России над большевизмом была бы воистину его окончательной победой над Россией, т. к. подлинное преодоление большевизма остается для Степуна связанным с обвинением самого себя (accusatio sui) перед наивысшим судьей, который выносит приговор равным образом, как реакции, так и революции: над реакцией -- взрывом революции, над революцией -- обвалом хаоса. Но реакционная контрреволюция захватывает высшие судебные полномочия, подобающие лишь одному Богу, и в дерзкой самоуверенности приступает к внешнему уничтожению большевизма, используя все большевистские методы, и тем самым предает все содержание антибольшевистской веры -- христианство, народ, личность и свободу -- демонии большевистского мировосприятия и этим еще утверждает большевизм в том высшем положении, с которого он только и мог бы действительно быть побежден.
Единственная надежда Степуна, что открытый антитеизм большевизма не превратится в апокалиптическое антихристианство контрреволюции -- это вторая несравненно меньшая группа тех, которым в революцию прозвенел голос суда и которые пережили годы большевистской борьбы против Бога как годы их личной и углубленной встречи с Ним. Пробудить в их среде руководящую элиту грядущей послереволюционной России старались русские мыслители, которые вместе с Федором Степуном группируются вокруг выходящего в Париже журнала «Новый Град»2. В противоположность псевдорелигиозному уравнительству большевизма под знаком частичной истины, возведенной ко всеобщности и похоронившей под собой все иные ее части, эти «знающие» станут реализовывать положительное всеединство именем наивысшей, всеобъемлющей истины христианства, сверхличностной и поэтому не затронутой индивидуальными формами познания и переживания, интернациональной и поэтому ставшей местом встречи всех наций, надвременной и поэтому годной для всех времен: она есть обращенный ко времени лик вечности, перед которой все прошедшее образует со всем будущим единство вины и судьбы. Но против реакционной контрреволюции эти «верующие реалисты» возведут над жизнью христианскую правду как живую идею, как осуществление высшей русской мысли «всестороннего примирения всех идей» (Достоевский), которая до сих пор была лишь «ожиданием и многократно оспариваемым символом» (Иванов); как примирение христианской правды (которую Россия предала), гуманистической свободы (которую Россия никогда не делала своей собственной свободой) и социалистической справедливости (которую удушили в крови при рождении, потому что ее отделили от Бога и свободы). Также не может идти речи о формально-иллюзорном охристианивании и оцерковлении жизни и культуры, напротив, их заботой будет очеловечивание того и другого с христианской позиции. Но очеловечивание жизни и культуры подразумевает отрезвление человека от всех пригрезившихся абсолютов, и переход к своей творческой действительности, «избавление от вакхического опьянения категориями» идеологического мечтательства. Для Степуна все дело в этом -- в «святом отрезвлении», в «духе подлинности», который чутко отделяет все воистину сущее от всякого мечтательства имитирующего бытие. Только этому духу подлинности выпадет по его вере на долю уничтожить безумную действительность, рожденную из ничто атеистической утопии и идеологического мечтательства, так, что никакое другое безумие и еще более злой фанатизм не поднимется над Россией. Этому духу невозможно то совмещение посюсторонне-земного и потусторонне-вечного порядка в одном, которое характеризует как старую «теократическую» Россию, так и новую с «вывернутой наизнанку теократией» (Бердяев), невозможно смешение нового человеческого типа, образованием которого озабочены руководители «Новоградского» движения, с «новым» человеком, которого принимается создавать каждая революция, кощунственно и незаконно присваивая себе творческую силу, свойственную только Богу, т. к. это старый, прежний человек, нуждающийся в спасении; невозможна иллюзия, что есть деяние, которое не нуждалось бы в прощении, потому что они знают, что если судьбы России будут отданы в их в руки, то нужно будет отяготить свою душу грехом. В трезвом рассудке Степун подтверждает эту «обязанность греха». Степун знает, что путь к истине идет через вину, а возможно и кровь, что жестокая действительность мира перенаселенного бесами не избавит руководителей будущей России от религиозного долга греха3. Эта существенная для Степуна мысль о «долге греха» имеет широчайшее практическое значение. Если бы, например, в Версале совещались о мире только те люди, которые вели войну только со злой совестью, то Версальский договор вышел бы совсем иначе; если бы большевистскую революцию вели люди, для которых классовая борьба была бы тяжелой обязанностью греха, а не высочайшая истина, то в России дела обстояли бы иначе; если бы Ленин, который всегда боролся против смертной казни, подписывая первый смертный приговор, думал, что казнь по-видимому необходима, но все же является грехом, то в России были бы убиты возможно только двести, а ни в коем случае не два миллиона людей. Но решимость вождей послереволюционной России к действиям, неизбежным для избавления от бесов, но которые все же являются грехом, за который они заплатят собственным душевным здоровьем, будет охранять их от своевольной опьяняющей греховности, которая ожидает лавровый венок на свою голову, как это было бы если бы свой злейший триумф праздновала победа контрреволюции.
Tаковы, в грубых очертаниях, мысли Федора Степуна об устройстве послереволюционной России. Какие практические следствия конституционноправовой, экономической, социальной, культурной и т. д. природы последуют в случае, если к руководству Россией будет призвана та или другая судьбоносная комбинация людей духовного склада Новоградского движения; -- например, взаимоотношение государства и церкви, крестьянского частного и коллективного хозяйства, частной инициативы и государственного экономического планирования, -- это в общем продумывается Степуном, но здесь должно остаться без внимания. С одной стороны, рамки этой характеристики запрещают такую детализацию, с другой стороны -- эти практические решения едва ли будут независимы от конкретно обнаруженной ситуации и принятые решения едва ли будут окончательными. Но над всякой ситуационной привязанностью останется непоколебимо убеждение Степуна, что только возрождение в духе христианской истины даст человеку силы и способность справиться со всеми проблемами конструирования будущего. Но это возрождение в духе христианской истины есть не только предпосылка для подлинного избавления России от большевизма, но равным образом и предпосылка «духовного самоутверждения Европы». Россия и Европа, если они не совсем глухи к страшной проповеди, которую держит перед ними тотальный кризис жизни, должны осуществить это возрождение. Но в противном случае, -- и для Степуна это непреложная достоверность, в противном случае Бог не прекратит проповедовать онемевшему человечеству свою истину в еще более страшных войнах и революциях
Примечания
степун оратор история
1. Stepun [F] Gottesstьrmer. Das Ringen um den Sinn der Gottlosenbewegung. Kommende Gemeinde. Jg. 4. 1932, Heft 5/6. (Степун [Ф]: «Богоборцы. Борьба за смысл движения безбожников / Пер. коммент. Е. Штейнберг // Вестник РХГА. -- 2017. -- Т. 18, вып. 3. С. 169-181).
2. Nowij Grad = Neuburg. К ведущим мыслителям этого «Новоградского движения» принадлежат Бердяев, Булгаков, Федотов, Бунаков, С. Гессен и др. -- Прим. А. Хёнча.
3. Представляемое здесь воззрение отступает от католического, которое при определенных обстоятельствах признает применение смертной казни и поэтому с самого начала устраняет антиномию «обязанности греха». Ср. с интерпретацией Генриха Рюле: «Государство и смертная казнь». Мюнстер, 1934. -- Прим. редакции журнала «Хохланд».