Философско-образовательная модель в русской культуре первой трети XVIII века (на примере Славяно-Греко-Латинской Академии)
Никулушкин Константин Владимирович
Российский государственный педагогический университет имени А. И. Герцена
В статье рассматриваются образовательные формы русской философии, затронутые западным влиянием схоластической школы, в начальный период эпохи русского Просвещения. Культурный рубеж XVII-XVIII столетий признан переломным в русском духовном пространстве, в котором отечественному философскому мышлению, связанному воедино с духовным действием Православия, необходимо было по-новому определять эпистемологический ракурс на форму западноевропейского образования.
Ключевые слова и фразы: гносеология; образовательные модели; духовная культура; философская экспликация; национальное сознание; духовный логос; интеллектуальная практика.
аристотелевский философский образование эмпиризм
В начале XVIII в. философское знание в русской культуре, затронутое стремительными тенденциями эпохи Просвещения, меняет лингвистические координаты в интеллектуальном пространстве. Мудрость, изложенная на древнегреческом языке Восточного Православия и церковнославянском языке отечественного любомудрия, корректируется формами латинских сентенций, изменивших традиционные формы мышления в парадигме национального сознания.
Латинский язык, связанный узами догматических религиозных противоречий (положение догмата о триединстве - filioque, трактование текста евхаристии...), до культурных преобразований Петра I демонстрировал в русском сознании полярность философского пространства. В связи с наступившими реформами в начале просветительского столетия, вследствие неизбежности вхождения «враждебных» языковых форм в национальный узор русского логоса, возникла вынужденная необходимость переосмысления и подчинения русской «правды» и «истины», царивших в духовном пространстве русской идеи, латинской veritas (истина), сформулированной в непреложное знание при помощи аристотелевских силлогизмов средневековой схоластики.
Введение новой культуры мышления в контекст просветительской парадигмы, ориентированной на западный эпистемологический азимут, не могло быть единичным, т.е. обусловленным только личностным проникновением в систему философских идей. Требовалось institutio (устройство, установление) заимствованных интеллектуальных форм в пространстве русского духовного образования.
Первым системообразующим посредником еще допетровского времени, понтификом (от латинского композита pontifex = pons, мост + facio, делаю; дословно: наводящий мост, строитель моста) в интеллектуальной сфере между западным схоластически детерминированным рационализмом и восточным славянским умозрением являлась основанная Петром Могилой в 1632 г. Киево-Могилянская академия, культивировавшая иезуитскую схоластически-образовательную парадигму. Но в силу экспликации в стенах юго-западной академии положений и методов, основанных на католическом учении и вере, возникало недоверие к подобной системе обучения в духовной стезе православных мыслителей. Выражением конфессиональных сомнений являлись многочисленные диспуты московской духовной учености с представителями Киево-Могилянской академии, о которых упоминает П. Знаменский в исследовании духовных школ данного периода: «В течение последней четверти XVII столетия <...> шли непрерывные споры московских ученых с юго-западными пришельцами, среди которых последние выказали себя с самой невыгодной для них стороны. Оказалось, что латинская образованность обошлась им недаром, что с латинским языком они успели всосать в себя и латинскую мысль, а с Фомой Аквинатом усвоить и схоластико-латинское воззрение на догматы <...> Еллино-славянское направление образования среди этих споров не потеряло своей репутации, сделалось даже еще популярнее в сравнение с латинским» [1, с. 5].
К началу русского Просвещения ракурс на образовательные модели меняется. Обращение Петра I к западноевропейской культуре как эстетически значимой форме полагает поворот отечественного мышления к совершению положительной рефлексии над образцами и элементами из заимствованной гносеологической системы. Знание европейских языков, особенно языка науки - латыни, служит приоритетом в структуре философского обучения. Возникающие в связи с этим в культурных центрах русского государства иезуитские и немецкие школы [4, с. 335] транслируют новые гносеологические формы, переплетающиеся нитями с традиционной тканью Православной мысли. Но, несмотря на сильные изменения в духовном пространстве, русская философия данного этапа не стремится разорвать узы, связывающие ее с положениями Православного Богословия. К прологу эпохи XVIII в. западноевропейское образование под влиянием гуманистических идей эпохи Ренессанса и под воздействием идей церковной Реформации уже имеет научно-дифференцированную структуру, в которую входят семь «свободных искусств», делящихся на тривиум: грамматика, риторика, логика - и квадривиум: арифметика, геометрия, музыка, астрономия; а в русской образовательной системе мысль концентрируется в целостности Богословия, являющегося высшей академической ступенью.
Просветительский контекст времени устанавливает в русской культуре императорские символы и эмблемы Древнего Рима (Roma Antiqua), отрицающие своей формой генетический текст любомудрия. Духовным противодействием на данные заимствования становятся попытки в возобновлении проведения диспутов против «латинствующих», может быть, уже не столь ярких и экспрессивных по силе слова, как прежде в XVII в. Так, теоретические вопросы, заданные Московской Славяно-Греко-Латинской академии основателем Новгородской школы (состоявшей из Еллино-славянских классов и классов Славянского общего диалекта) [1, с. 31] митрополитом Иовой, в образовательной системе которой он усмотрел склонение мысли на «латинский» лад, характеризуют философскую полемику времени: «В 1711 г. Iова от лица своей школы предложил московской академии три ученых вопроса: 1) философский: если душа созидается от Бога, то откуда нечистота? Если от тела, то зачем Бог вводит чистую душу в нечистое тело? Если от души, то противно Богу нечисту душу создати» [Там же, с. 34]. За философским следовали другие два вопроса: метафизический и богословский, - которые по своему предмету не отличались от философского. Стефан Яворский, являвшийся куратором СлавяноГреко-Латинской академии в этот период, выступает с ответом на испытание в мудрости московской академии новгородской школой, указав в предисловии: «…вопрошатели сами не знают, о чем вопрошают, что первый вопрос вовсе не философский, а второй вовсе не метафизический, а все три богословские» [Там же, с. 35].Соответственно, московская Славяно-Греко-Латинская академия в этот период уже различает философские разделы от богословских по западноевропейскому академическому образцу.
Обратимся подробнее к философским лекциям, читавшимся в Московской Славяно-Греко-Латинской академииее второго исторического периода (1700-1775), когда она, согласно духовному темпераменту времени, была секуляризирована в Славяно-Латинскую академию.
В Славяно-Латинской академии существовало 8 классов: 4 начальных - «фара», «инфима», «грамматика»и «синтаксима»; 2 средних - «пиитика» и «риторика» и 2 высших - «философия» и «богословие». Для каждой из образовательных ступеней был свой учитель, профессиональная карьера которого начиналась от преподавания в низшей ступени и по мере освобождения места продвигалась к высшей. В классах философии, или скорее класса, поскольку до ступени философии доучивались в разноевремя от 10 до 15 студентов из100 [2, с. 181], обучали префекты академии.
Духовная культура отечественного обучения в стенах Славяно-Латинской академии не предполагала пользоваться готовыми лекциями своих предшественников: каждый из преподавателей составлял лекции в рукописном виде самостоятельно, прообразом для которых служили труды по философии Киево-Могилянской академии. Близость по идее и структуре философских сюжетов лекций, письменно изложенных в разное время префектами академии, не создавала избыточности в ее культурном тексте, ибо письменный труд в русской культуре почитался наравне с духовным действием [3, с. 372]. Лекции вносили в историческое пространство русского мышления графическую форму духовного логоса каждого из преподавателей философии.
Укажем названия некоторых лекций по философии, читавшихся префектами второго периода академии:
1) лекции префекта Феофилакта Лопатинского, датированные 1704 г. и имевшие название: “Trivium Aristotelis, ab Alcide Roxolano biennio decurrendum, sive tres Philosophiae species: Logica, Physica et Metaphysica” [2, с. 158] («Тривий Аристотеля, который должен быть пройден Алкидом Роксоланом [русским Геркулесом]по истечении двух лет, или три философских рода (вида, идеи): логика, физика и метафизика»); 2) корпус лекций, прочитанных префектом Стефаном Прибыловичем в 1708 и 1710 гг., Speculum, veritatem scientiarum repraesentans, sev summulae Logicales, anno Verbi incarnati 1708 expositae” («Зерцало, представляющее истину наук, или основы логики, представленные в год от воплощения [их] в слове 1708»); “Tractatus physicus in octo libros physicorum Aristotelis ann. 1710. De ortu et interitu Meteorologia. De Ente vero et Ente bono. De anima” («Трактат физики на 8 книг “Физики” Аристотеля. 1701 г. О происхождении и гибели.Метеорология. О сущем истинном и сущем добром. О душе») [Там же]; 3) лекции Гедеона Вишневского, написанные и произнесенные с кафедры с 1717 г., - “Universa Aristotelis philosophia, ad regulam Christianae hujusque philosophiae Doctore Gedeone Wiszniowsky tradita, per auditoremGregorium Kulczicky scripta in collegio Caesareae Majestatis Mosquensi, anno 1717 et sequenti” («Общая философия Аристотеля, приданная стройному виду согласно правилу христианской истины, прочитанная почитаемым отцом и ученым профессором, доктором этой философии Гедеоном Вишневским, записанная слушателем Григорием Кульчицким вколлегии Московской императорского величества в год1717 и следующий за ним»); 4) курс лекций префекта Иоанна Козловича - “Philosophia Peripatetica, ad mentem Aristotelis expositaatque in Imperatoria ac OrthodoxaAcademiaMosquensi inchoata anno 1743 Septembr. 9 die. Logica minor sev Dialectica” («Перипатетическая философия, изложенная подобно замыслу Аристотеля и начатая чтением в Императорской Православной Московской академии 9 сентября 1743 г. Малая логика или диалектика»); “Scientia rationalis, sive Logica major anno 1743 die 30 Octobr. Inchoata” [Там же, с. 159] («Наука разумная, или большая логика, начатая чтением 30 октября 1743 г.»);4) лекции префекта Владимира Каллиграфа, прочитанные им в 1756-1757 гг., имели название “Institutiones Philosophicae ad usum juventutis scholasticae accommodatae ac in Sclavono -
Graeco - Latina Mosqu. Academia traditae ann. 1756-1757” [Там же] («Основы философии для пользы учащегося юношества приспособленные и прочитанные в Славяно-Греко-Латинской академии города Москвы»), они содержали логику, физику, метафизику и этику.
Подчеркнутая значимость аристотелевской философии в названии многих лекций говорит не о духовной близости его идей в русском мышлении (все-таки идеи Платона были ближе чувственному сердцу русской философии [5] вплоть до русского религиозного ренессанса XIX в.), а об утверждении рационального освоенияновой заимствованной материи в тексте русского логоса.
Экспликация философского знания в стенах Славяно-Латинской академии совершалась при помощи заимствованных методов схоластического европейского образования. Философская система делилась на две части: положительная часть, включавшая statuuntur conclusiones (установленные выводы), и отрицательная, полагающая разрешение и обоснование возражений. При этом в обе части входили методы disputatio (обсуждение), quaestio (вопросы), punctum (заключение), служившие обязательными элементами обретения философского дискурса. Структура философского образования состояла из последовательных ступеней, каждая из которых отражала сформулированные схоластической школой идеи, опиравшиеся на систему категорий Аристотеля.
Сложившиеся к началу XVIII в. различия в эпистемологическом пространстве русской и западноевропейской культур в обретении и прочтении философских текстов полагали концептуальное отличие в мышлении форм и созидании структуры философского знания. Вошедшие к этому времени в европейскую образовательную систему новые формы интеллектуальной практики (рационализм, эмпиризм), вследствие периода в русской истории тотального типологического заимствования из европейской культуры, предполагали с неизбежностью вхождение нового cogitatum summum(высшего замысла) на русскую духовную почву. Но в силу неподготовленности традиционной русской культуры мышления к скоротечной ассимиляции западных эпистемологических моделей, основанных на инвенции в бездуховный абсолют чистого ratio, заимствованные идеи теряли свою энергийную динамику в просторах русской философии и становились статичными моментами (новыми синтагмами) мысли, для которых требовалось время, чтобы войти в философский узус отечественного познания. Соответственно, включение необжитых сознанием интеллектуальных концепций приводило кфилософско-духовному эклектизму в образовательной системе академии, в которую каждый из преподавателей вносил свои собственные корректуры в философских лекциях:«Феофелакт Лопатинский <...> упоминает из новейших о Декарте, называет его vir illustris ingenii (муж светлого ума), однако не дает его исследованиям руководственного значения. Замечательно однако, что влияние Декарта не чувствительно начинало уже проникать в школы, и философы, не решаясь оставить освященного древностью авторитета Стагирского мудреца, и не веруя еще в новые приемы школы картезианской, шли не решительным путем эклектизма» [2, с. 159].