Это очень важный момент натурализации, физикализации смысла, дающий нам зацепку для скрепления двух мега-областей современной философии - аналитической философии сознания и натуралистического поворота в философии как таковой. Неясность, скрытость чувственного, природного восприятия, заполняющего пропасть между сознанием и материей, природой, проясняет запутанность мышления о таком восприятии. Парадокс слепого художника легко обходим с помощью истории со слепым музыкантом, а от слепоглухоты уходим или традиционно, в непосредственное созерцание идей, или экзотически, через смысловое настроение собственного нахождения в себе, т.е. через чувство себя, своего Я. Восприятие асимметрично. Важно не то, что Цвет чувственно воспринимаем, а в том, что он теоретически, философски может быть таким. Так происходит судьбоносный для философии перенос акцента с идей на теории.
Использование с той же реформаторской целью вместо понятия Цвета понятия Звука (шума, эха, голоса, фонемы) привело бы нас в лучшем случае к грамматологии Жака Деррида - или вновь вернуло бы в философию модернизированного Цвета. Но почему же, если сознание есть такое же общее понятие как Цвет, мы не можем ощущать своё сознание как философское понятие, как универсалию, а не как его квалиа? Ведь философему Цвета, как и Звука («музыка небесных сфер»), мы ощущаем как единство и красоту мира. Дело в том, что ощущение своего сознания как абстракции не каждому дано именно в силу его философской запутанности. Но главное в том, что сознание в виду его тотальности вынуждено прояснять себя исключительно обращаясь к самому себе, а, вводя Цвет, мы как раз разрываем этот порочный замкнутый круг.
Не физическая воспринимаемость общего понятия делает его общим, но именно она позволяет такому императивному общему становиться столь же реальным, как и его частные примеры. Реальность Цвета в том, что он действует в реальности, что он вездесущ в ней (ср. с тезисом «мысль есть действие (курсив мой - А.Б.) некоторой вещи на самое себя» у Лейбница). Если общее понятие физически переживаемо, как мы переживаем явления, какие его выражают, так что есть люди, каких само понятие Благо вдохновляет подобно тому, как других людей вдохновляет самый внешний вид мудреца, тогда именно Цвет в силу его двуединства как физически ощущаемого и символически понимаемого открывает перспективу для методологии и философии нейронаук. Именно для этого Цвет и вводится в дискурс о сознании. Именно потому он и рождается в нём. Но суть в том, что в случае Цвета мы поднимаемся выше его Бытия, поскольку Цвет не стоит на месте, не дан до конца в своём Бытии, но явлен как динамический акт и понятийное и смысловое несовпадение, так что нельзя установить твёрдые однозначные отношения между Цветом и его денотатами, вещами и смыслами. Цвет, напротив, проблематизирует любые отношения, как это делает деконструкция в случае знаков и письма.
Но тогда спросим себя - что будет, если у общего понятия не будет своего отдельного, одновременно общего и особенного, Бытия? Допустим, что Аристотель прав - и особое общее Бытие общего понятия просто-напросто лишнее в наших рассуждениях о множестве вещей в их родах и видах? Понятие «Бытия как такового» просто не нужно, ибо оно, предположим, никак не участвует в наших спекуляциях об общем понятии. (Это, конечно, еще не доказывает, что общее Бытие лишнее и во всех других наших рассуждениях). Но разве сознание не таково же? Ведь именно сознание отвечает за то, чтобы его элементы материализовали или, хотя бы, наделяли идеальным бытием общие понятия и общие чувства! Именно сознание стоит в центре выработки общего понятия. Но ведь не сознание же мы предъявляем в каждом случае применения общих понятий!
Платон рассуждает так (в «Пармениде» же) - если волос не может стать общим понятием (идеей), тогда волосистость, от противного, должна стать таким общим понятием. Вопрос лишь в том, можно ли общим понятием БЫТЬ? Я склоняюсь к тому, что общее понятие есть всего лишь смысловое цветение частных вещей. Цветение здесь означает разнообразие, когда одна вещь является как многое (ср. с тезисом «перцепция есть выражение множества в единице» у Лейбница). Мышление есть восприятие наоборот.
Казалось бы, схема Цвета повторяет онтологическую схему Аристотеля с ее индивидуализмом, надолго привившим европейскому мышлению вирус особенного и личного. Однако это не совсем так-то, что для Цвета являет себя как смысл, у Аристотеля значимо как форма. Именно форма, применяемая в каждом отдельном случае восприятия и умозрения, позволяет получать именно такое индивидуальное бытие, какое означает в каждом конкретном случае его рассмотрения некий общий план. Общее здесь есть множество, набор и последовательность частных позиций и точек зрения.
Таков импульс к философии Цвета со стороны метафизики, вдохновлённой натуралистическими идеями. Интерес же аналитической философии к проблеме Цвета, разожжённый пионерской работой Людвига Витгенштейна (1947), при всей его изощрённости, носит в основном философски прикладной характер. Рассуждают о том, что такое цвет как физическое и психическое явление, каков его бытийный статус и каков науко-философский механизм его образования. Однако такой повышенный интерес к «вторичному качеству», как с лёгкой руки Аристотеля называют «цвет», кажется не совсем адекватным. Судя по всему, проблема эта действительно более глобальна. И в самом деле, надо помнить о том, что это цвет - да не тот. Реальный и идеальный цвет вовсе не то же самое, что, например, Цвет как аллегорический концепт. Мы воспринимаем цвет вещи в зависимости от того, что думаем о ней сейчас или в прошлом, от того, с какими людьми и событиями он для нас ассоциируется, от того, с какими нашими надеждами, любовями он для нас связан, с какими прочитанными книгами, музыкальными впечатлениями и т.п. Все до сих пор говорили о феномене сознания и, исходя из него, о феномене физико-культурного цвета, исследуя каков он - объективный или субъективный, материальный или ментальный. Давайте теперь подумаем о нефеноменальном (скрытом, латентном, тёмном) сознании и контрфеноменологическом Цвете.
Единственный способ решить проблему сознания - это поместить ее в максимально возможный философский и концептуальный контекст. Этим мы учтём все входы и выходы сознательного, взятого в качестве неустранимого попутчика любых перемещений вне и внутри мира. Просто представьте себе в качестве мысленного эксперимента ситуацию, в которой цвет предмета будет не являться сознанию, как является сам предмет чувственному восприятию, но начнёт, напротив, обосновывать и сознание и восприятие, предшествуя им. Тогда Цвет не будет ни феноменом, ни эпифеноменом (самодостаточным явлением), ни кантовской ве - щью-в-себе. Тогда Цвет будет областью фундаментальнейших конкуренций, альтернатив между разнообразными нестыковками и противоречиями, раздирающими рефлексирующее Я. Самым ярким примером такого вымышленного, или как бы вымышленного, предмета является Бог. Именно Бог обосновывает наше восприятие Его.
Очевидно, как Бог начинается с Его слов «Аз есмь», так и человек начинается с констатации «Я есть, Я сущ». И тайна сознания в том, что эта констатация не подчиняется основанному на здравом смысле принципу тождества, когда об одной и той же вещи нельзя сказать одновременно, что она и истинна, и ложна. То есть, нельзя сказать, что сам ты есть, если есть твоя мысль о собственном существовании. Ведь именно твоя мысль делает твоё умозаключение о твоём существовании истинным или ложным, а эта мысль как раз и не вписывается в логику тождества, согласно которой из того, что ты есть, необходимо следует, что есть, в самом деле, именно ты, поскольку истина и ложь принадлежат, с другой стороны, к общим понятиям. Рождение человека в том и состоит, что оно вначале есть как духовный факт и лишь потом как буква закона. Я есть, но я вначале не могу это доказать, ибо у меня еще нет моих оснований. Здесь классическая аристотелевская логика неадекватна фундаментальности уровня ее использования. Судя по всему, логика имеет форму не материка, но архипелага - у каждой области сознания, поставленного как предмет, есть своя логика, а значит, и своя философия.
Не является ли тогда Цвет аутоментальным ноуменом, самодостаточным смыслом? Здесь что-то схожее с модной сейчас «самореференциальной структурой» у Рюдигера Бубнера (1941-2007). Скорее всего, Цвет есть неким самообъясняющим объектом, а точнее, смысловым объёмом, отличающегося от содержания мысли тем, что он лишь очерчивает границы ее вторичного осмысления (рефлексии, апперцепции). Дело в том, что все философские понятия, касающиеся сознания, такие, как объект, субъект, предмет, вещь - создавались в рамках вполне конкретных теорий и для вполне конкретных целей, не являясь абсолютно универсальными. Сознание требует некой супер-теории, метатеории, предельно общей, но построить ее в рамках одной философии, судя по всему, невозможно.
Альтернативность работы сознания объясняет его множественность и его дифференциацию. Это исходный момент в теории Цвета как попытке свести суть самого феномена сознания не к качеству, как это делают почти все, но к количеству - точнее, к саморазличающемуся, или, как я уже говорил, сингулярному, множеству. Как только мы согласимся с тем, что психическое качество возникает как следствие умножения количества неких уникальных состояний, мы придём к выводу о том, что само по себе сознание как общее имя этой множественности является точно таким же буферным адаптационным механизмом, создающим человеческое в человеке, как культура и религия. Этот вывод я сделал, читая книгу Васильева, еще до того, как нашёл в ней примерно такое же заключение: функционирование мозга «сопровождается сознанием просто потому, что без продуцирования сознательных состояний мозг не может функционировать так, как он функционирует, т.е. не может генерировать то поведение, которое он генерирует, так как сознательные состояния участвуют в генерации этого поведения» [4, с. 220].
Проблема в том, что даже так неясно, генерация ли это на самом деле, а не нематериальное внушение, параллельное сосуществование в виде симбиоза (нечто вроде симпсихоза) или что-то еще. Тут ясна только необходимость затупить бритву Оккама и согласиться с умножением простых сущностей просто потому, что только так мы поместим каждую из них внутрь более реального контекста. Ведь если счесть сознание последней объясняющей инстанцией, а Цвет - последней окружающей ее протостихией, тогда придётся выбирать между ними, чтобы найти предел их расслоения и умножения. И тут оказывается, что единственной силой, не дающей увести это увеличение причин в бесконечность, является сама уникальность каждого сознательного состояния, не позволяющая говорить о самом сознании как об Абсолюте.
До сих пор мы строили философию Цвета, двигаясь в русле греческой (элейской) метафизики Одного-многого, пытаясь учесть ВСЕ теории сознания. Почему бы тогда нам не отождествить Цвет с идеей? Увы, это не так. Цвет непрерывен, а идеи прерывисты. Цвет есть акт, нахождение, а идея - результат, присутствие. Цвет почти независим от сознания, а идея целиком вовлечена в него. Цвет не связан с Бытием, а идеи связаны. Цвет есть ветерок различия, а идея - основой единства. Цвет является объёмом, а идея - образцом. Цвет - это ограда, идея - это отношение, и т.п.
Конечно, корень самодостаточности Цвета такой же, как и корень «существования идей самих по себе» [2, с. 412], он уходит в характер сопричастности (подобия, бесподобия и т.п.) Одного и многого. Здесь всё кажется очень надёжно выстроенным, хотя Платон очень непривычно, как для нас, понимает саму эту сопричастность - не просто как общность и родство, но как природность, естественность, органичность, реальность, справедливость и даже Божественность, уточняя - «если бы многое существовало, оно испытывало бы нечто невозможное (курсив мой - А.Б.» [2, c. 405]. Но смущает сама эта мысль о характере сопричастности. Характер вносит момент субъективности, иррациональности, подрывая ту основу, идею, какую мы в него вкладываем. И вот именно для того, чтобы компенсировать эту шаткость Цвета, заимствованную им от метафизики идей, как раз и можно, даже нужно, составить, по возможности, весь ряд, всю серию теорий о сознании как бытийном гаранте разговора об Одном и многом в самых различных наличных контекстах.
Выводы. Теории не могут существовать изолированно, как монады, поэтому, хотя они играют в «новой науке о сложном» такую же роль, как идеи у Платона, их цель не просто в том, чтобы тематизировать и проблематизировать науку, творить интеллектуальные образцы, культурные мифы или придавать научным объектам соответствующий бытийный статус, если он далёк от наглядности (как в квантовой физике), а в том, чтобы окрашивать их твёрдые онтоэпистемологические границы и теоретические профили в зыбкие оттенки смысловой неуравновешенности, а вот они-то и придают теориям пластичность и жизнеспособность. Окрашивание смыслов есть то же, что цветение (размножение Цвета) отвечающих им явлений. Такой окрас нужен для того, чтобы не идеологизировать характер сопричастности Одного и многого, как это делает Платон, а являть его в динамике сопричинения, в самом уникальном акте единства, взятого как смысловой Цвет. Чтобы проанализировать, как происходит в реальности этот переход от сверхчувственных идей в чувственные смыслы, создавая на месте платоновских идеологий постмодернистские семафоры, цель которых координировать теоретические потоки в попытке гармонизировать, если не самый мир, то его картины, как раз и нужна философия Цвета.
Список литературы
философия цвет сознание натурализация
1. Джон Фаулз. Мантисса / Джон Фаулз. - М.: Махаон, 2000.
2. Платон Парменид. Собр. соч. в 4 т. Т. 2 / Платон Парменид. - М.: Мысль, 1970.
3. Дж. Мур. Принципы этики / Дж. Мур. - М.: Прогресс, 1984.
4. Васильев В.В. Трудная проблема сознания / В.В. Васильев. - М.: Прогресс-Традиция, 2009.
5. Бубнер Р. Трансцендентальний аргумент і проблема дедукції / Р. Бубнер // Філософська думка. - 2009. - №2.