Материал: Глава 2

²⁶ Ibid. P. 8.

²⁷ Ibid. P. IX.

взаимодействием стоит постоянное осознание и осмысление людьми их повсед­невной жизни. Люди не просто пытаются осмыслить и осознать причины и последствия поступков и событий, они взаимодействуют и совершают поступ­ки, основываясь на тех смыслах, которые они приписывают событиям повсед­невной жизни²⁸.

Верно или неверно люди определяют ситуацию и толкуют события и намере­ния других людей,—что во многих случаях в принципе не поддается оценке,— они реально руководствуются своими мнениями и убеждениями в своих по­ступках. Если воспользоваться общеизвестной формулировкой: если люди оп­ределяют ситуацию как реальную, она реальна по своим последствиям²⁹.

Глезер и Стросс, основываясь на своих представлениях о возможных «контек­стах осознания» приближающейся смерти, осуществили теоретическую вы­борку мест, условий и ситуаций внутри больницы, относительно которых мож­но было предположить, что они представляют все типичные «контексты осоз­нания» смерти и все типы взаимодействия, происходящие в этих контекстах. Например: «Когда пациента доставляют в больницу в необратимой коме и ста­вят диагноз неизбежной смерти, никто не предполагает, что пациент может ког­да-нибудь узнать о своем диагнозе. Не исключена возможность того, что врачи и медсестры могут по-разному определить статус пациента, но такое расхожде­ние маловероятно. С другой стороны, когда пациент поступает в сознательном состоянии, и нельзя с полной определенностью сказать, умирает ли он, то, ко­нечно, его собственное определение (ситуации) может резко расходится с опре­делением, даваемым медиками, которые, в свою очередь, тоже могут разойтись во мнениях. То, что каждый из участников взаимодействия знает о том, как было определено состояние пациента, наряду с признанием каждым участни­ком того, что другие участники знают о его собственном определении ситуа­ции,—всю картину, как ее увидел бы социолог,—мы будем называть контек­стом осознания. Это тот контекст, внутри которого люди взаимодействуют, в то же самое время осознавая его»³⁰.

Соответственно исследователи осуществили отбор мест и условий наблюде­ния — от реанимационной палаты и онкологического отделения, где смерть яв­ляется частым и в разной степени осознаваемым событием, до акушерского отделения, где неизбежность летального исхода обычно оказывается драмати­ческой неожиданностью не только для пациента и его близких, но и для меди­цинского персонала.

²⁸ См., в частности: SchutzA. The Phenomenology of the Social World / Transl. by G. Walsh, F. Lehnert. Evanston: Northwestern University Press, \967;BlumerH. Symbolic Interactionism. Englewood Cliffs: Prentice Hall, 1969, а также применительно к методам социального исследования: Denzin N. Interpetive Interactionism. L. et al.: Sage, 1989.

²⁹ Thomas W. I., Thomas D. S. The Child in America. N. Y.: Khopf, 1928. Заметим, однако, что эта теоретически продуктивная позиция становится крайне спорной, как только начинает восприниматься как утверждение о возможности полного, безостаточного сведения (редукции) мира поступков, наблюдаемого поведения к миру сознания и смыс­лов. В этом случае знаменитая фраза становится столь же плоской и бессодержатель­ной, как и противоположная крайняя позиция: поступки, которые люди действительно совершают, реальны по своим последствиям.

³⁰ Glazer В., Strauss A. L. Awareness of Dying. P. 9—10.

Еще раз повторим, что целью отбора (теоретической выборки) субъектов, групп, места, условий и времени наблюдения было нахождение всех теоретически скон­струированных возможных значений главной объяснительной переменной— «контекста осознания». Возможные значения этой переменной (типы «контек­стов осознания») были получены в результате комбинирования знания/незна­ния о состоянии пациента для каждой из сторон (медперсонал, пациент, род­ные) и учета возможного «притворства» — стремления скрыть от другой сторо­ны свое осознание того, как эта другая сторона определяет ситуацию. Например, онкологический пациент может знать о том, что врачи считают его инкурабель-ным, однако вести себя так, чтобы не позволить врачам явным образом опреде­лить сложившуюся ситуацию; еще очевиднее случай, когда врач манипулирует «закрытым контекстом осознания» и скрывает от подозревающего правду па­циента не только то, что «ничего больше нельзя сделать», но и свое осознание наличия подозрений у пациента. Построение такой своеобразной теоретичес­кой выборки помогло Глезеру и Строссу не только отобрать случаи и условия наблюдения, но и провести анализ полученных таким образом «сравнительных групп»³¹.

Идея теоретической выборки — или, выражаясь точнее, теоретического отбо­ра,— относится, как мы увидели на примере работы Глезера и Стросса, не только к отбору случаев для изучения, но и к отбору внутри случаев, т. е. к отбору времени, места и людей для наблюдения. В приведенном нами примере отбор места для полевой работы—это отбор палат, отделений и служб внутри меди­цинской организации. Отбор времени для наблюдения также предполагает вве­дение каких-то разумных ограничений: исследователь не может быть круглосу­точным наблюдателем «в поле», даже если он все время находится там. (Впро­чем, М. Агар вспоминает о своем опыте полевой работы: «После нескольких месяцев, проведенных в Индии, я как-то сидел в своей хижине, читая книгу при свете фонарика и расслабленно прислушиваясь к невнятным шумам сумерек в „танде". Внезапно дверь отворилась, и я услышал,— если перевести это очень приближенно,—следующее: „Где твоя записная книжка? У нас здесь как раз происходит важная церемония. Что случилось, ты не работаешь нынче вече­ром?"»³²). Такие разумные ограничения обычно также связаны с содержатель­ными представлениями о том, что и в каком порядке обычно происходит в на­блюдаемом сообществе, какие временные рутины и расписания определяют последовательность значимых и незначимых событий. Социолог, наблюдаю­щий школьный класс и взаимоотношения детей во время уроков, по всей веро­ятности, будет вести свои наблюдения в дообеденное время; если же он изуча­ет, скажем, изменения стилей управления в производственном подразделении, он постарается понаблюдать попеременно и за утренними, и за вечерними сме­нами. То же относится к большим временным циклам: сезонам, годам, смене поколений. Отбор людей—это обычно отбор интервьюируемых или инфор­мантов. Мы вернемся к этой теме, ограничившись пока замечанием, что и здесь определяющую роль играет теоретический контекст исследования. Существен­ными параметрами отбора могут быть такие категории, как пол, возраст, ранг в групповой иерархии, уровень осведомленности и т. п. Принято различать «ис-

³¹ Glazer В., Strauss A. L. Awareness of Dying. P. 286—293. (Appendix.)

³² Agar M. H. The Professional Stranger: An Informal Introduction to Ethnography. N. Y. et al.: Academic Press, 1980. P. 61.

следовательскую категоризацию», конструируемую наблюдателем на основа­нии признаков, существенных для принятой им теоретической перспективы, и «членскую категоризацию», т. е. ту классификацию, которую сами члены груп­пы считают существенной в повседневной жизни³³. Однако польза этого разли­чения относительна: если считать, что преимуществом этнографического ме­тода действительно является гарантируемая им особая близость точки зрения исследователя тому, что сами члены группы считают существенным и опреде­ляющим в своей жизни, исследовательская и членская категоризации не долж­ны резко противостоять друг другу (не считая возможных терминологических и лексических расхождений).

Иногда говорят об отборе контекстов наблюдения. Контекст в данном случае представляет собой несколько абстрактное понятие, включающее в себя не толь­ко время, место и общую структуру взаимодействия, но и некую — обычно не­явную—совокупность норм (нормативную структуру), регулирующих поведе­ние людей в данных обстоятельствах места и времени. В этом смысле можно говорить о различных контекстах наблюдения во время рабочего совещания или в ходе неформального празднования какого-то события внутри одной и той же организации, или, скажем, о различии контекста семейного взаимодействия в присутствии гостей и на кухне. В еще более обобщенной форме различие кон­текстов социального взаимодействия может быть описано с помощью введен­ного И. Гоффманом противопоставления сценических и закулисных областей³⁴. Именно «за кулисами» (хотя и не обязательно на кухне в физическом смысле) супруги выясняют отношения, не руководствуясь более нормативной структу­рой публичного поведения, и там же—не обязательно в географически опре­деленном месте—выясняется, скажем, ранг ученого среди коллег. Разнообра­зие контекстов, которое следует принимать во внимание,— подчеркнем это еще раз — это разнообразие социально сконструированных³⁵, а не физически задан­ных мест взаимодействия.

Выбор исследовательской проблемы и ситуации наблюдения—это результат предварительной стадии исследования. Завершение этой стадии ставит социо­лога перед другой совокупностью теоретических и практических вопросов, свя­занных с получением доступа в полевую ситуацию и непосредственным вовле­чением во взаимоотношения с интересующими его группами.

Вхождение в ситуацию наблюдения, роли наблюдателя, взаимоотношения «в поле»

Проблема получения доступа к полевым данным,— на первый взгляд, сугубо практическая,—играет ключевую роль в этнографическом методе.

Постольку, поскольку эта проблема может быть разрешена за счет личных пси­хологических и социальных ресурсов и практических стратегий, которыми рас-

³³ См.: Lofland J. Doing Social Life: The Qualitative Study of Human Interaction in Natural Settings. N. Y.: Wiley, 1976.

³⁴ См.: Goffman E. The Presentation of Self in Everyday Life. N. Y.: Doubleday, 1959.

³⁵ Под «социальной сконструированностью» здесь достаточно пока понимать смысло­вую и ценностно-нормативную определенность, то символическое «поле» смыслов, в котором происходит взаимодействие.

полагает социолог-наблюдатель, можно говорить о значении здравого смысла и знания повседневной жизни в использовании этнографического метода. С дру­гой стороны, более или менее эффективные попытки включиться в ситуацию наблюдения, в том числе трудности, с которыми социолог сталкивается на этом пути, часто оказывают существенное влияние на теоретическую логику и сте­пень понимания ученым того, что он наблюдает. Некоторые примеры позволя­ют прояснить эти соображения.

Один из этих примеров относится не столько к социологии или этнографии, сколько к тому, что часто называют документальной журналистикой. Журнали­стское расследование ситуации нередко принимает форму включенного наблю­дения, и неудивительно, что у истоков использования методов «анализа слу­чая» в американской социологии стояла, помимо культурно-антропологичес­кой (этнографической) традиции, так называемая журналистика факта. Наш пример относится к 1960-м годам, когда молодой и честолюбивый журналист Том Вулф предпринял квазиэтнографическое исследование сообщества хиппи, называвших себя «веселыми шалунами». Ядро этой коммуны составляли Кен Кизи (автор знаменитого романа «Кто-то пролетел над гнездом кукушки») и его друзья-хиппи.

Позднее Вулф написал книгу о своем опыте общения с хиппи³⁶. Однако в нача­ле своего исследования Вулф демонстрировал определенную дистанцию по отношению к мало озабоченным благопристойностью, карьерой и «традицион­ными американскими ценностями» хиппи. Как-то раз он беседовал со своими новыми знакомыми в комнате, где Кизи красил потолок. На безукоризненный белый льняной костюм журналиста упала изрядная капля желтой краски, и, хотя последний вытер пятно, сохраняя невозмутимость истинного джентльме­на, он не смог скрыть некоторого раздражения. Кизи философски изрек: «Уж так это устроено, Том. Если ты хочешь войти в это дело, тебе приходится немного в него вляпаться».

Иногда для того, чтобы получить доступ в ситуацию включенного наблюдения, достаточно просто «слоняться поблизости». Эллиот Лайбоу, участвовавший в большом исследовательском проекте по изучению практики воспитания детей в семьях с низким доходом, проводил включенное наблюдение за мужчинами из этих семей, чтобы дополнить данные семейного интервьюирования³⁷. Пер­вый день исследования оказался не очень продуктивным. Хотя Лайбоу и позна­комился с одним из зевак, наблюдавших сцену препровождения шумно сопро­тивлявшейся женщины в полицейский участок, он не выполнил разработанно­го им заранее плана — приступить к сбору материала для выполнения трех или четырех исследовательских задач со сравнительно четкими границами между ними: «Завтра,—решил я,—я вернусь к моему исходному плану, еще ничего не потеряно. Но завтра никогда не наступило...»³⁸ На следующий день, беседуя с тремя пьянчужками об уходе за щенком, которого один из них держал за пазу­хой, Лайбоу опять оказался у угловой «точки», торговавшей навынос. В этом угловом магазинчике, ближайшие окрестности которого стали неизбежным стра-

³⁶ Wolfe Т. The Electric Kool-Aid Acid Test. N. Y.: Bantam Books, 1983. Цит. no: Smith С. D., Komblum W. (eds) In the Field: Readings on the Field Research Experience. N. Y.: Praeger, 1989. P. 2—4.

³⁷ Liebow E. Tally's Corner. L.: Routledge and Kegan, 1967.

³⁸ Ibid.

тегическим центром всех его этнографических изысканий, Лайбоу познакомился с хорошо одетым чернокожим молодым человеком Толли Джексоном, ставшим его попечителем, доверенным лицом и другом и открывшим ему доступ в отно­сительно закрытые области своего социального окружения. Книга, написанная Лайбоу на полученном материале, стала одной из ключевых работ по этногра­фии города.

Другой пример значимости неформального «попечительства» —взаимоотноше­ния Уильяма Ф. Уайта с его ключевым информатором —лидером местной «брат­вы» Доком, сыгравшие решающую роль в проведенном Уайтом исследовании, упоминавшемся нами ранее³⁹.

Иногда доступ к «попечителям» и ключевым информаторам открывается не в результате каких-то полевых импровизаций, а в ходе использования уже суще­ствующих социальных связей—профессиональных, дружеских, родствен­ных и т. п., — а также через использование собственной идентичности исследо­вателя⁴⁰. Если вернуться к уже анализировавшимся нами примерам, то можно отметить, что Э. Моралес, изучавший «кокаиновую экономику» в Перу, прово­дил свое исследование в местах, где когда-то родился и рос, что — наряду со знанием местного диалекта и обычаев—обеспечило его проникновение в мир спрятанных в горах кокаиновых лабораторий и тайных троп, по которым мест­ные крестьяне перевозили готовый продукт. Однако даже в этом случае лично­стная идентичность исследователя всегда недостаточна для того, чтобы полу­чить автоматический доступ ко всем аспектам изучаемой ситуации. В частно­сти, Моралес пишет: «Во время моего приезда в родной городок, весной 1980 года, я решил выполнить совет, данный мне профессором в колледже: „Ез­жай домой и посмотри, какие изменения произошли в общине". Ни в детстве, ни позднее, в ходе многочисленных приездов домой, я не отваживался выез­жать за границы моей родной общины, Лламеллик. В юности я принадлежал к коренной культуре, но как взрослый визитер уже не располагал необходимыми навыками, чтобы понимать очевидное. Хотя я и был местным уроженцем, мое превращение в исследователя этнографии Анд было долгим. Я обнаружил, что очень трудно наблюдать за людьми, культура и общество которых представля­ют и твои собственные корни, трудно учиться у этих людей. Это оказалось воз­можным только тогда, когда я включил в свою повседневную жизнь более дис­циплинированный подход»⁴¹.

Двойственность позиции исследователя, чья личностная идентичность в суще­ственных чертах совпадает с идентичностью тех, кого он изучает, подчеркива-

³⁹ Whyte W. F. Op. cit.

⁴⁰ Следует упомянуть также более редкий случай, когда ученый, вынужденно и по дале­ким от науки причинам оказавшийся в некоторой ситуации, решает использовать эту ситуацию в иссследовательских целях. В сущности, именно таким образом оказался на Тробриандовых островах выдающийся антрополог Б. Малиновский, интернированный как подданный враждебной державы («Argonauts of the Western Pacific», 1922). Отече­ственный исследователь Ю. Д. Карпов, находившийся в административной ссылке в Амурской области в 1969—1972 гг., осуществил комплексный анализ жизни сельской общины (устное сообщение канд. экон. наук, доц. НГУ Е. Е. Горяченко, участвующей в подготовке материалов исследования Ю. Д. Карпова к изданию).

⁴¹ Morales Е. Cocain. Цит. по: Smith С. D., Kornblum W. (eds.) In the Field: Readings on the Field Research Experience. R 116.

ет и Б. Майерхоф, проводившая исследование в еврейском доме для престаре­лых в Калифорнии. С одной стороны, ее собственные еврейские корни и пред­шествовавший научной карьере некоторый опыт социальной работы с пожилы­ми людьми облегчали ей доступ «в поле». С другой стороны, эти же факторы создавали определенные трудности в сохранении объективности и в построе­нии роли исследователя, отличной от роли члена изучаемой общности. К тому же, как уже отмечалось, частичное совпадение личностной идентичности ис­следователя и исследуемых по определению не может быть полным: в случае Майерхоф эта неполнота проявляется в том, что она была молодой, имевшей мужа и детей, сравнительно здоровой и сделавшей довольно успешную науч­ную карьеру американкой во втором поколении. При этом она изучала процесс старения и способы преодоления возрастных проблем среди одиноких стари­ков, перебравшихся в Америку, спасаясь от нацизма, часто говоривших между собой на идише, воспитанных в иудейской традиции и сохранивших специфи­ческое мировоззрение восточно-европейского «галута»⁴². Майерхоф так опи­сывает исходную ситуацию: «Я не принимала никаких сознательных решений исследовать свои корни или сделать яснее смысл моего происхождения. Я была одним из нескольких антропологов из университета Южной Калифорнии, вов­леченных в анализ „Этничности и старения". Сначала я планировала изучать пожилых „чиканос"⁴³, поскольку прежде я уже занималась полевой работой в Мексике. Однако в начале 1970-х в городской Америке этнические группы не очень приветствовали любознательных посторонних, и люди, к которым я об­ращалась, постоянно спрашивали меня: „Зачем вам работать с нами? Почему бы вам не изучать своих?" Эта идея была для меня новой. Я не была подготов­лена к такому проекту. Антропологи обычно исследуют экзотические, отдален­ные, дописьменные общества. Но такого рода группы становятся во все боль­шей степени недоступны и часто — негостеприимны. В результате все больше антропологов вынуждены нынче работать у себя дома. Это неизбежно создает проблемы с объективностью и идентификацией, и я предвидела, что тоже полу­чу причитающуюся мне долю этих проблем, работая с людьми, населявшими Центр. Но, возможно, будут и какие-то преимущества...»⁴⁴.

Проблемы, с которыми столкнулась Майерхоф, были связаны с необходимос­тью соблюдения баланса между исследовательскими интересами, интересами тех, кого изучает исследователь, этическими проблемами (зачем, например, изу­чать людей, нуждающихся в поддержке и участии, вместо того, чтобы просто помочь им?) и задачей сконструировать свою личностную тождественность собственно исследовательской роли. Однако прежде чем осознать и отчасти решить эти проблемы, исследовательница прошла через ряд довольно драмати­ческих событий и изменений: «В начальных фазах моей работы с пожилыми я испытывала острое чувство вины. Оно периодически всплывало наружу, при­нимая самые разные формы в разное время. Поначалу оно фокусировалось на моей компетентности в решении задачи, за которую я взялась. Достаточно ли я знаю иудаику? Достаточно ли я знаю идиш? Не слишком ли я молода? Не слиш­ком ли я эмоционально вовлечена в ситуацию? Не следует ли мне работать ради благополучия стариков, вместо того чтобы изучать их? И так далее. В ходе раз-

⁴² Галут в пер. с иврита—изгнание, рассеяние.

⁴¹ Чиканос — потомки мексиканских иммигрантов.

⁴⁴ Myerhoff B. Op. cit.

говора с Шмуэлем — очень ученым человеком, ставшим в дальнейшем одним из главных моих информантов,—я призналась, что испытываю страх не разоб­раться должным образом с теми материалами, которые он мне дает. Было так много вещей, которых я не понимала. Как всегда, он ответил сурово, но спра­ведливо: „Ты не понимаешь. Как ты могла ожидать, что поймешь? Ты спраши­ваешь меня обо всех этих вещах, но сама ты ничего не знаешь. Ты не знаешь идиша. Ты не знаешь иврита. Ты не знаешь арамейского. Ты не знаешь ни рус­ского, ни польского. Ты не присмотрелась внимательно ни к какой части того места, где мы живем. Как ты можешь ожидать, что поймешь?" Я согласилась с ним и чувствовала себя чудовищно растерянной... Я подумывала о том, чтобы бросить все. Казалось невыносимым безропотно принимать все те бесчислен­ные способы использования чувства вины, к которым прибегали обитатели Центра—часто несознательно, намереваясь не причинить вред, а лишь создать у себя ощущение могущества. Но после некоторого времени я приняла как факт, что никого нельзя „сделать" виновным, заставить испытывать чувство вины. Каждый соглашается на это добровольно. Пробуждение вины—это то, что я называю „стратегией интимности", одной из многих, используемых стариками из Центра. Бесполезная по отношению к чужаку, эта стратегия основывается на взаимосвязанности и взаимозависимости. Светлая сторона вины заключается в том, что она выражает чувство ответственности за благополучие другого чело­века. Когда я осознала это, я стала более отстраненно и даже с благодарностью воспринимать эти свои чувства»⁴⁵.

В ситуации, когда исследователю требуется доступ в формальную организа­цию, ключевую роль начинают играть не столько добровольные «спонсоры», сколько обладающие высоким статусом и контролирующие «входы» в эту орга­низацию влиятельные фигуры. Иногда таких лиц называют «стражниками»:

именно от них зависит удачный исход переговоров о формальном доступе в организацию.

Иногда довольно трудно решить, кто в данной ситуации является «стражни­ком»—например, оперирующий главный врач в больнице может в действи­тельности меньше участвовать в принятии административных решений, чем контролирующая все перемещения персонала, больных и оборудования глав­ная медсестра.

Получение разрешения со стороны «стражников» и поддержки «попечителей» создает лишь минимальные предпосылки доступа к полевым данным. Однако цена, которую «платит» исследователь за получение исходного доступа,— это стремление ключевых фигур оказывать влияние на ход и результаты исследова­ния. Первая возникающая здесь проблема носит скорее этический характер:

насколько позволителен прямой обман или манипулирование собственным «имиджем» со стороны исследователя? Как правило, социологи легче идут на обман и полное или частичное сокрытие целей исследования в том случае, ког­да доступ жестко контролируется, и «стражники» по каким-либо причинам не заинтересованы в том, чтобы открыть посторонним какие-то, обычно скрывае­мые, сферы. Еще одним оправданием для полного или частичного сокрытия • целей исследования в процессе ведения переговоров о доступе может служить уверенность исследователя в том, что на более поздней стадии, когда между социологом и ключевыми фигурами установится межличностное доверие, мож-