Материал: Глава 2

⁴⁵ MyerhoffB. Op. cit. P. 89.

но будет обсудить все открыто. В этом случае заверения в соблюдении аноним­ности и в исключении из публикации потенциально опасных для информантов материалов попадут на более благоприятную почву и будут встречены с боль­шим доверием.

Вообще же, как справедливо замечают М. Хаммерсли и П. Аткинсон: «...даже если сообщение „всей правды" в ходе переговоров о доступе—как и в боль­шинстве прочих социальных ситуаций—может оказаться не самой умной и даже не самой окупающей себя стратегией, обмана следует по возможности избегать. И дело здесь не только в сугубо этических причинах, но и в том, что обман может иметь неблагоприятные последствия позднее, в ходе полевой ра­боты»⁴⁶.

Наблюдатель, успешно включившийся в полевую работу, оказывается в опре­деленный момент в положении «новичка» («салаги» в армейском жаргоне). Он точно так же располагает статусно-детерминированным правом проявлять не­вежество, задавать вопросы, обнаруживать некомпетентность в простых, по­вседневных вещах. Однако социолог, в отличие от традиционного этнографа, редко может использовать до конца все преимущества роли «новичка». Если его профессиональная идентичность известна, его «попечители», информанты и прочие могут успешно навязывать ему роль знатока, эксперта, беспристраст­ного судьи и т. п.

Еще более важное разграничение исследовательских ролей во включенном на­блюдении предложил Р. Гоулд⁴⁷. Это разграничение основано на степени вовле-ченности-отстраненности исследователя в ситуации наблюдения и соответ­ственно на степени закрытости-открытости его собственно этнографичес­кой, научной деятельности. В этом случае принято выделять следующие роли:

1) полный участник;

2) участник как наблюдатель;

3) наблюдатель как участник;

4) полный наблюдатель.

В роли «полного участника» цели и статус исследователя остаются тайной для всех остальных, поэтому эту ситуацию нередко называют ситуацией скрытого наблюдения. Выше мы уже приводили пример исследования Л. Фестингера и его соавторов. В отечественной социологии одним из самых известных приме­ров скрытого наблюдения является исследование В. Б. Ольшанского⁴⁸. Этот под­ход, наряду с очевидными достоинствами, имеет и существенные недостатки:

дело здесь не только в неразрешимости некоторых этических проблем, но и в невозможности гарантированного контроля над использованием наблюдателем своих актерских способностей, что, наряду с риском утраты профессиональной идентичности и необходимой исследователю дистанции, может вести к самым неожиданным результатам.

Находящаяся на противоположном полюсе роль «полного наблюдателя» подра­зумевает полное исключение реакций изучаемых людей на исследователя. Пос-

⁴⁶ Hammersley M., Atkinson P. Op. cit. P. 71—72.

⁴⁷ Gold R. L. Roles in Sociological Fieldwork // Social Forces. 1958. Vol. 36. P. 217—223. См. также: Junker В. Field Work. Chicago: University of Chicago Press, 1960.

⁴⁸ Ольшанский В. Б. Личность и социальные ценности // Социология в СССР. М., 1966. Т. 1.

ледний, как это бывает в некоторых психологических экспериментах, смотрит на обследуемых через одностороннее зеркало, ведет наблюдение скрытой ка­мерой либо использует иные приемы оперативной разведработы. Как отмеча­ют М. Хаммерсли и П. Аткинсон: «Парадоксальным образом полное наблюде­ние разделяет многие преимущества и недостатки полного участия. В их пользу говорит то, что оба метода минимизируют проблемы реактивности: ни в одном из случаев этнограф не будет взаимодействовать с теми, кого он изучает, как исследователь. С другой стороны, исследователь может столкнуться с сильны­ми ограничениями на то, что подлежит или не подлежит наблюдению, при том, что расспросить участников будет невозможно. Принятие какой-либо одной из этих ролей может вести к большим сложностям в построении и строгой про­верке теории, хотя обе могут оказаться полезными и приемлемыми стратегия­ми на отдельных стадиях полевой работы, а в некоторых ситуациях эти роли оказываются неизбежными»⁴⁹.

Чаще же всего наблюдатель принимает роль, находящуюся между описанными крайними позициями. При этом, заметим, ситуация скрытого наблюдения чаще всего ведет к принятию уже существующей в наблюдаемой группе роли — на­пример, рабочего или пациента психиатрической клиники. В случае откры­того наблюдения часто—хотя и необязательно—исследователь участвует в конструировании своей роли в процессе явных и неявных переговоров с участниками.

Степень вовлеченности социолога в наблюдаемую ситуацию, играющая клю­чевую роль в описанной нами типологии ролей, тесно связана с другим проти­вопоставлением: описание с точки зрения наблюдающего «чужака»—описа­ние с точки зрения участвующего в событиях «своего» члена группы. Мы уже затрагивали этот вопрос раньше, отмечая, что чрезмерная включенность в про­исходящее может не только стимулировать, но и, напротив, сильно ограничи­вать возможности исследователя. Необходимость постоянно балансировать между доверительными отношениями и возможностью отстранения от проис­ходящего, между «близостью» и «чуждостью», между следованием «туземным» правилам и собственным комфортом делает результаты применения этногра­фических методов чрезвычайно зависимыми от способности исследователя придерживаться пограничной, сбалансированной и, в сущности, маргинальной позиции. Эта особенность метода включенного наблюдения делает его весьма уязвимым для острой и отчасти обоснованной критики, о чем мы еще будем говорить позднее. Пока же обратимся к примеру.

Классик американской культурной антропологии Маргарет Мид во второй по­ловине 1920-х годов проводила включенное наблюдение процесса взросления на Самоа. Материалы этого исследования стали основой для самой знаменитой и спорной книги Мид⁵⁰, ставившей целью доказать «сильную» версию культур­ного детерминизма и идеи «суверенитета культуры» по отношению к биологи­ческим предпосылкам человеческого существования. В этой книге, рассматри­вавшейся современниками как блестящее эмпирическое подтверждение взгля­дов учителя М. Мид и основателя американской традиции культурной антропологии —Ф. Боаса, Мид интерпретировала самоанскую культуру как не­репрессивную, несоревновательную, поощряющую скорее кооперацию, чем аг-

⁴⁹ Hammersley М., Atkinson P. Op. cit. P. 96.

⁵⁰ Mead M. Coming of Age in Samoa. N. Y.: Morrow, 1923.

рессию. Многие фактические утверждения Мид были позднее оспорены дру­гими исследователями. Особую известность приобрела книга Д. Фримена⁵⁾, где на материале многолетних наблюдений опровергаются ключевые положения М. Мид и детально реконструируется исторический фон написания ее труда. Фримен полагает, что основной причиной неточностей и прямых ошибок в ин­терпретации самоанской культуры, предложенной М. Мид, была предвзятая и жесткая теоретическая схема. Немалую роль, однако, сыграла и социальная и психологическая неискушенность двадцатитрехлетней аспирантки, неопреде­ленность ее исследовательской роли. В частности, Мид, получившая изначаль­но хорошие шансы доступа в поле (она была даже наделена почетным статусом «церемониальной девственницы», taupou), не решилась жить в самоанской хи­жине с туземной семьей и испросила у Боаса разрешения поселиться в един­ственной белой семье на острове (мотивируя это возможным снижением про­дуктивности исследовательской работы в результате непривычной диеты)⁵².

Приведенный пример еще не доказывает, что сохранение дистанции между со­циологом и теми, кого он наблюдает, заведомо хуже, чем полное участие. В действительности, как мы уже отмечали, полная включенность подразумевает принятие исследователем всех нормативных ограничений, которым следуют настоящие участники. Например, социолог, поступивший на военную службу для того, чтобы узнать, как новобранцы приспосабливаются к новой социаль­ной роли, будет всегда оставаться «по одну сторону занавеса»: сложившаяся рутина военной службы не подразумевает проявления особой любознательнос­ти со стороны рядового и таким образом он не может исследовать, как офицеры и старшины принимают решения, общаются между собой, определяют прави­ла и нормы и т. п.

Иными словами, социологу, оказавшемуся в реальном полевом контексте, при­ходится использовать самые разные роли в поисках компромисса между объек­тивностью, профессиональной автономией, эмпатической вовлеченностью и интеллектуальной честностью. Достигнуть такого компромисса удается далеко не всегда.

Процесс анализа и описания результатов

В результате включенного наблюдения, интервьюирования, неформализован­ных бесед с информаторами социолог получает изрядное количество данных, которые следует каким-то образом организовать, описать и проанализировать.

Было бы ошибкой полагать, что анализ и описание в этнографии—это искус­ство загонять «сырые» факты в упорядоченные аналитические категории. Ско­рее речь идет об искусстве создавать некий мета-текст, интерпретирующий тек­сты интервью и наблюдений. Это искусство ничуть не менее важно, чем умение добывать сведения в полевых условиях, завоевывать доверие, ин­тервьюировать и т. п.

⁵¹ Freeman D. Margaret Mead and Samoa: The Making and Unmaking of an Anthropological Myth. Cambridge: Harvard University Press, 1983.

⁵² Ibid. P. 66—68.

Более того, именно в процессе анализа данных и написания отчета или статьи результаты этнографического исследования приобретают общезначимость и валидность, т. е. становятся чем-то большим, чем совокупность «здесь-и-сей-час» сделанных наблюдений. Эксперименты, массовые опросы — благодаря ста­тистическому методу—позволяют получать результаты, которые уже являют­ся некоторыми эмпирическими обобщениями, тогда как уникальность записей бесед и других данных, полученных в ходе наблюдения, очевидна. Возможность их дальнейшего использования прямо зависит от наличия теоретической кате­горизации, интерпретации и т. п.

Известный культурный антрополог К. Гирц пишет: «Способность убедить чи­тателей (большинство из которых—это люди науки и практически все участвуют хотя бы на полставки в той особой форме существования, которую мы уклон­чиво называем „современной") в том, что читаемый ими текст — это подлин­ное объяснение, данное кем-то, знающим как устроена жизнь в некотором мес­те, в некоторое время, в какой-то группе,—это фундамент, на котором в дей­ствительности держится все остальное, чем стремится заниматься этнография— анализировать, объяснять, развлекать, смущать, прославлять, наставлять, оп­равдывать, удивлять, ниспровергать»⁵³.

Анализу и описанию данных обычно предшествует их фиксация. Практически невозможно записать все данные, полученные в ходе полевой работы. Помимо возникающих здесь сугубо технических проблем, неизбежно существуют огра­ничения на способность исследователя осознать и словесно оформить свои «смутные впечатления», неявные догадки и подсознательные озарения. Однако существование таких ограничений не избавляет нас от необходимости макси­мально полно фиксировать и описывать все данные, на основании которых мы делаем определенные теоретические утверждения.

Нередко в ходе включенного наблюдения социологи используют видео- и аудио-технику, все большую популярность приобретает метод фотодокументального исследования⁵⁴. Но основным источником эмпирического материала по-прежне­му остаются полевые заметки. Их полнота и качество решающим образом зави­сят от использования некоторой заранее разработанной системы организации полевых заметок (записей). Важность использования такой заранее разрабо­танной системы фиксации наблюдений усиливается тем обстоятельством, что при использовании этнографических методов исследования ученый, как пра­вило, располагает значительно большими возможностями для «корректиров­ки» полученных данных—с целью увеличения степени их соответствия теоре­тическим положениям,—чем при использовании более «жестких» методов.

Первая проблема организации данных—это проблема отбора. Если на пред­варительной стадии исследования ученый решает, что, где, когда и как наблю­дать, то на полевой стадии ему нужно определить, что записывать, как записы­вать и когда записывать.

Методом записи чаще всего бывает письменный отчет, хотя во многих ситуаци­ях предварительная запись осуществляется с помощью диктофона. Иногда ис­пользуют также видеозапись и фотосъемку.

⁵³ Geertz С. Works and Lives: the Anthropologist as Author. Stanford (Ca.): Stanford University Press, 1988. P. 143—144.

⁵⁴ См., в частности: Becker H. S. Doing Things Together: Selected Papers. Evanston (111.):

Northwestern University Press, 1986. Part 4.

Не так просто принять решение о том, когда делать записи. Конечно, немедлен­ная фиксация всех наблюдений предпочтительнее всего. На практике, однако, даже в случае открытого принятия исследовательской роли («наблюдатель-как-участник» либо «полный наблюдатель») социолог не решается использовать метод прямой фиксации наблюдений, чтобы не нарушить естественный ход событий и не подорвать доверие к себе со стороны участников. Человек, кото­рый постоянно что-то записывает, действует на нервы окружающим, даже если он получил предварительное согласие с их стороны. Таким образом, большая часть полевых заметок, которые наблюдатель делает на месте, носит очень сжа­тый и фрагментарный характер и служит, по сути, лишь неким каркасом для описания беседы или ситуации, делаемого исследователем позднее «по памя­ти». Желательно, чтобы, воссоздавая по памяти некоторую сцену или разговор, ученый не только стремился к максимальной полноте и достоверности, но и использовал специальные отметки, указывающие, в частности, на пропуск не­которых слов или событий в записи, либо на то, что какая-то часть описания воссоздана с чьих-то слов, а не фиксирует его личные наблюдения. Получен­ные записи могут быть более или менее детализированными, но почти никогда не бывают дословными. Как правило, степень детализации и точности обратно пропорциональна охвату, широте воссоздаваемой картины событий.

Очень важной проблемой является сохранение «естественного словаря» учас­тников. Эта проблема тем острее, чем больше разница между жизненными ми­рами самого исследователя и тех, кого он изучает. Реальный, ситуативно-при­вязанный язык, используемый участниками взаимодействия, позволяет узнать, как члены данной группы или данной культуры категоризуют, описывают и воспринимают события повседневной жизни. Определяя социальную реаль­ность, люди «конструируют» ее: используемые классификации, «ярлыки» и спо­собы означивания задают смысловые горизонты действия для членов данной социальной группы или культуры. Ведя полевые записи, исследователь неред­ко «подчищает», исправляет или дополняет реплики участников. Это происхо­дит даже в случае расшифровки фонограммы, сделанной с помощью диктофо­на. По сути, такая первичная интерпретация сказанного не только неизбежна, но и полезна, так как именно пояснения и дополнения, внесенные исследовате­лем, делают более понятными контекст и эмоциональную тональность проис­ходившего. Важно, однако, организовать записи таким образом, чтобы исход­ный текст и более поздние комментарии можно было различить.

При ведении полевых заметок важную роль играет также фиксация невербалъ-ного поведения. Мимика, позы, жесты часто обнажают коммуникативные наме­рения участников взаимодействия даже лучше, чем слова. Во многих культурах значимым и подлежащим интерпретации является пространственное располо­жение участников взаимодействия. Речь здесь идет не только о том, что, ска­жем, для большинства традиционных культур порядок расположения гостей за столом отражает социальный статус последних. Пространственная организа­ция взаимодействия встроена во многие институты и культурные коды совре­менных обществ: достаточно упомянуть, например, школьный класс, универ­ситетскую аудиторию или приемную высокопоставленного чиновника,—где секретарь обычно организует разметку открытых, полуоткрытых и конфиден­циальных зон с помощью журнала записи посетителей, табличек, стульев, цве­точных горшков и реплик типа «Туда нельзя!»,—чтобы увидеть, как много су-

щественных вещей в повседневной жизни «говорится» без помощи слов и жестов.

Отметим, что многие современные компьютерные программы, предназначен­ные для организации и первичного анализа качественных данных («Ethnograph», «Ethno» и др.), позволяют вести дневник полевых наблюдений, в котором пря­мые цитаты отделены от сделанных исследователем описаний, аналитических ремарок и проясняющих дополнений. В этом случае при обращении к полевым данным реже возникают вопросы: «Кто из присутствовавших это сказал?» или «Действительно ли она явно признала это?»

Обычно исследователи фиксируют слова и действия таким образом, чтобы не оставалось никаких сомнений относительно того, где разворачивались собы­тия, в какое время, кто и при каких обстоятельствах в них участвовал⁵⁵. Сво­его рода контрольный лист для фиксации полевых наблюдений был предложен Дж. Спрэдли. Он включает девять ключевых признаков—«маркеров», фикса­ция которых дает возможность достаточно полно описать контекст происходя­щего⁵⁶:

1) пространство: физическое местоположение или местоположения;

2) актор (деятель): люди, участвующие в происходящем;

3) деятельность: совокупность взаимосвязанных действий, совершаемых людьми;

4) объект: наличествующие физические предметы;

5) акт: отдельные действия, совершаемые людьми;

6) событие: множество взаимосвязанных деятельностей, ведущихся людь­ми;

7) время: временное упорядочивание происходящего;

8) цель: то, чего люди стремятся достичь;

9) чувства: ощущаемые и выражаемые эмоции.

Записывая или воссоздавая по памяти полевые наблюдения, исследователь не­редко придумывает и тут же теряет гениальные гипотезы, объяснения и догад­ки. Поэтому ведение полевых записей требует отчетливой фиксации и выде­ления—по меньшей мере графического—не только реплик участников и сделанных наблюдателем описаний, но и аналитических примечаний. Ана­литические примечания могут выделяться скобками либо выноситься на поля в качестве маргиналий.

Так как исследователь должен стремиться к сохранению и «сырых» данных полевого наблюдения, и аналитических примечаний, и смысловых категорий, использованных им при первичной фиксации и сортировке материала, возни­кает необходимость поиска компромисса между эпизодической и семантичес­кой организацией полевых данных. В первом случае доступ к полевым замет­кам обеспечивается через указание места и времени наблюдения, тогда как сами первичные описания остаются «нетронутыми» и неклассифицированными. Во втором случае поиск нужных материалов в дальнейшем осуществляется через созданную исследователем систему смысловых категорий. Все эти категории становятся элементарными единицами аналитического указателя. Скажем,

⁵⁵ Hammersley M., Atkinson P. Op. cit. P. 156—157.

⁵⁶ Spradley J. P. Participant Observation. N. Y.: Holt, Rinehart & Winston, 1980. P. 78.

обратившись к аналитическому указателю социолог может найти все случаи (а при более дробной категоризации—даже отдельные реплики), относящие­ся, например, к теме «Стратегии обмена комплиментами в женском коллек­тиве». Каждое из найденных таким способом «сырых» описаний содержит ка­кой-то материал, касающийся отношений обмена комплиментами между жен­щинами. При последующем анализе каждая категория может быть разбита на некоторое количество более дробных субкатегорий посредством введения до­полнительных «измерений», т. е. дополнительных оснований для классифика­ции ⁵⁷. Скажем, стратегии обмена комплиментами могут быть эквивалентными (т. е. рассчитанными на ответный комплимент или сходное вознаграждение) либо неэквивалентными и основанными на отношениях доминирования и за­висимости. Обмен комплиментами может быть детерминирован стандартной социальной ситуацией или наоборот—спровоцирован нормативной неопреде­ленностью и неясностью намерений и ожиданий другой участницы и т. д.

В принципе следует стремиться к максимальному числу первичных категорий. Даже самые странные и необычные способы категоризации могут оказаться неожиданно продуктивными при более глубоком анализе. Наименования кате­горий могут изобретаться исследователем, заимствоваться из специальной ли­тературы или иметь своим источником ту систему обозначений, которую ис­пользуют сами информанты.

Если исследователь предпочел использование аналитического указателя, он помечает каждую полевую запись словами или значками, позволяющими опре­делить, какие из категорий имеют отношение к данному событию, наблюде­нию, разговору.

Другой способ заключается в физической сортировке первичных записей по разным аналитическим категориям. В последнем случае каждая полевая запись может быть неоднократно скопирована, разрезана на более мелкие фрагменты, включена в разные разделы отчета и т. п. Иными словами, физическая сорти­ровка требует почти неограниченных возможностей копирования. Наилучшим выходом является использование уже упоминавшихся компьютерных программ анализа текстовых этнографических данных, позволяющих производить ком­ментирование, сортировку и фрагментирование без использования клея и нож­ниц, да и безо всякого ущерба для «сырых» данных.