Хорошо известны работы Ю. Лотмана, посвященные «семиотике бытового поведения» русского дворянства этой эпохи. Как отмечает Лотман, с конца XVIII века индивиды (по крайней мере, в среде образованного дворянства) нередко стремятся стилизовать свой быт и поведение на основе художественных (литературных и театральных) моделей; границы между повседневной жизнью и искусством стираются. Развивая эту идею Ю Лотмана, можно констатировать, что «искусство жизни» русского просвещенного дворянства в конце XVIII - первой трети XIX века включает в себя умение применять к собственному существованию культурные модели, почерпнутые у древних. Подчеркнем, что речь идет не о буквальном подражании, но о концептуальных инструментах и фигурах мысли, рождающихся и развивающихся в диалоге с античностью. Культурные модели греко-римской античности в рассматриваемую эпоху широко используются как своего рода «операторы смысла», причем как в сфере действия в публичном пространстве, так и в приватной сфере отношения индивида к самому себе и осмысления собственного индивидуального опыта.
Приведу пример. Одним из самых читаемых античных авторов в России второй половины XVIII - начала XIX вв. был Гораций. Достаточно вспомнить российскую судьбу его знаменитой оды «К Мельпомене»: за переводом Ломоносова следует целый ряд других переводов, и что еще важнее, значительное количество оригинальных подражаний и стилизаций, среди которых - стихотворения М.Н. Муравьева, Г.Р. Державина, К.Н. Батюшкова, А.С. Пушкина, не говоря уже о бесчисленных прозаических отсылках к этому произведению, в том числе, и в нелитературных текстах, таких как письма, дневники и др. Однако, для российских «публичных интеллектуалов» этого периода важны не только и не столько жанровое своеобразие и поэтика текстов Горация, сколько горацианский экзистенциальный выбор, выбор человека письменного слова, поэта, философа, политика, воина, живущего в «Августов век» - эпоху установления Империи и гибели республиканских свобод и добродетелей. Можно сказать, что антропологическая модель «Гораций» имеет важное значение для понимания гражданской культуры российского Просвещения в целом. С этой моделью связано появление новой антропологической фигуры в культуре русского Просвещения - «поэт-гражданин», «литератор, homme de lettres (в самом широком смысле слова - писатель, историк, журналист, ученый и т.д.) - публичный политический деятель» (частное лицо, действующее мыслью и письменным словом на сцене Истории ради общественного блага). Эта фигура появляется в российской культуре конца XVIII - начала XIX века во многом под влиянием культурной модели французского Просвещения (где, как мы сказали выше, hommes de lettres становятся влиятельными «публичными политиками» к середине XVIII века). Можно сказать, что данная модель в целом символизирует первое появление в России «публичной сферы» и характеризует процесс формирования самосознания русской публики как особой социальной группы.
Гражданская культура, ориентированная на античные республиканские образцы просуществовала в России в качестве политической доминанты сравнительно недолго. Как известно, ее естественное развитие было в силу ряда исторических причин резко нарушено. Характерные для этой гражданской культуры типы этического субъекта и элементы публичной сферы после разгрома движения декабристов и усиления политической реакции в период царствования Николая I радикально трансформируются. Введение жесткой цензуры и полицейского контроля над общественной жизнью быстро приводят к упадку и вырождению публичной политики. Фундаментальный культурный разрыв между двумя эпохами выражается в частности и в том, что античность перестает быть источником экзистенциальных моделей для образованной российской публики (в том числе, республиканских моделей в политике) и «институализируется» - превращается в университетскую и академическую дисциплину (эта трансформация вписывалась в общую программу уваровских образовательных реформ). В дальнейшем и публичная сфера, и публичная политика в России будут возрождаться уже в совсем других формах.