Характерно, что именно признак «изобретательства» оказывается главным инструментом легитимации авторов «лубочной литературы»: «Не канонизированной, но наиболее сильной по своей тиражности и наиболее важной по количеству литературного изобретательства была группировка Новикова, Чулкова, Попова, Левшина и соседствующая с ней группировка людей типа Матвея Комарова, Филиппова, Захарова и других» [7, c. 291]. Закономерной в контексте рассуждений о вариантах писательской самоидентификации оказывается и мысль о столкновении в русской культуре XVIII века «американской» и «прусской» моделей развития [12, c. 147], при этом с победой «бюрократического способа развития» Шкловский связывает противоречия в более поздней литературной практике: «В литературе, которая должна была развиваться по-новому, которая могла быть уже коммерцией, <…> в этой литературе читателем оказался провинциальный дворянин и офицер. Пушкин задыхается от недостатка читателя» [12, c. 248].
Можно отметить и еще один очевидный пункт пересечения литературных реальностей XVIII и XX веков - высокую значимость цензуры, шире - любого внешнего вмешательства в текст. В «Поисках оптимизма» Шкловский пишет об эллипсисе как «основном тропе, основной фигуре поэзии» [11, c. 116] и отмечает драматическую «улучшенность» всей литературы XX века: «Метранпаж перемычал. Вся русская литература перемечена, перемычена, переправлена метранпажами» [11, c. 100]. В книгах о XVIII веке эллиптичность литературы очевидным образом связывается уже не с метранпажами, а с цензурой и самоцензурой: «Екатерининские журналы и книги того времени полны “стрелами, пущенными из темноты - личными намеками”» [12, c. 116]; «Что оттолкнуло Левшина от военной службы? Прежде всего столкновение интересов его как мелкопоместного дворянина с крупным дворянством внутри самой армии. Об этом мы узнаем из одного отрывка, запрятанного в “Русские сказки”, как прячут контрабанду в двойное дно сундука» [12, c. 139].
В этой связи можно допустить, что «расслоение» языка, совмещение в одном слове непересекающихся смыслов, вкладываемых представителями разных социальных страт, тоже осознается Шкловским как факт, показательный не только для литературной реальности XVIII столетия: «При соединении двух языковых группировок, при слиянии их языковые дублеты будут искать себе осмысления, будут становиться новыми словами» [12, c. 190]. Примечательно, что он подробно останавливается на факте использования языка как средства социальной стратификации, инструмента разделения «своих» и чужих», на социальных кодах в контексте анализа социальной мобильности: «Без мифологии нельзя было ступить в обществе. Это был предмет первой необходимости. Мифология была целой системой сложных, закрепленных значений. Мифология была как бы системой иероглифов» [12, c. 92].
Однако XVIII век с его реалиями литературного быта трактовался Шкловским не только как своеобразное зеркало современности, но и как период, ценный своим несходством с современностью. В наибольшей степени этот интерес к «иному» проявляется в рассуждениях писателя над феноменом авторства и условиями бытования текстов лубочной литературы. Шкловский с выраженным интересом пишет об отсутствии в массовой литературе XVIII века твердых границ текста, что проявлялось в обратимости авторского и анонимного высказывания, целостного текстового корпуса и его разделения на независимые фрагменты, в широкой вариативности названий, в различии разных изданий одного и того же произведения.
Так, он пишет о соседстве в едином поле анонимной книги о Ваське Каине и книги М. Комарова: «Эта анонимная история <…> много раз переиздавалась и находилась с комаровским текстом в сложном взаимоотношении, принимая от него часть материала» [7, c. 39]. Он отмечает, что книга Комарова сочетала в себе литературные и фольклорные элементы, поскольку, с одной стороны, предполагала «документирование» и «психологизирование» истории преступника, ввод в нее «романного стиля» [7, c. 76], а с другой - допускала широкое включение песенного материала, вызывавшего «гипноз литературной формы», которая заставляла видеть в герое песен - их автора [7, c. 50]. Пример утраты авторства - практика разделения книги на тетради, за которыми никакое писательское имя уже не закреплено: «”Русские сказки” выдержали четыре издания и ушли в лубок. <…> Издатель Решетников раздробил ее [книгу - А.Ж.] на отдельные <…> выпуски» [12, c. 178]. Еще один вариант разъятия текста - практика переименования книг и объединения под одной обложкой разнотипных сочинений: «XVIII век знает эту практику переименования старых книг. Это делалось путем обдирания заглавных листов. <…> Иногда несколько книг, не имевших успеха, собираются в одну новую - многотомную» [7, c. 43].
Однако из всех факторов разрушения текстовой целостности более всего занимает В. Шкловского вариант соединения несхожих жанровых ориентиров. Говоря о комаровском «Ваське Каине», Шкловский пишет, что это «вещь документальная, фабульная, но не сюжетная» [7, c. 33]. Исследуя текст о Картуше, он отмечает, что книга «сделана методами судебного отчета с некоторой попыткой дать объяснения поступков» с налетом «морализирования» [7, c. 35]. Разножанровость подчеркнута и в чулковском сборнике «Пересмешник»: «Книга пестрая <…> содержит в себе рыцарские романы сравнительно с небольшим количеством волшебных моментов, плутовские новеллы, очень умело написанные, и маленькие бытовые повести» [12, c. 106].
«Пестрота» как жанровый и композиционный признак значима для Шкловского, поскольку оказывается аргументом против целостности текста в пользу его «монтажного» построения: «При разборе “Никанора” мы сталкиваемся с вопросом о так называемом единстве произведения. Об этом единстве говорят довольно много люди, сами литературой не занимающиеся <…> Это единство обычно не определяется - целевое ли это единство или это композиционное единство, всегда ли это единство существует в литературном произведении» [7, c. 265]. В понимании Шкловского естествен как раз «разнобой», а не «единство», воспринимаемое как норма только в периоды стагнации «изобретательства»: «”Литературное единство” возникает … в те эпохи, когда в определенных родах искусства форма канонизируется, становится инерционной и на некоторое время дает иллюзию остановки» [7, c. 268].
Возможность «единства» оказывается в фокусе внимания Шкловского и в его эссеистических книгах, причем разные версии исключают друг друга. В «Поисках оптимизма» единство усматривается в целостности личности писателя: «Единство, читатель, здесь в человеке, который смотрит свою изменяющуюся страну и строит новые формы искусства для того, чтобы они могли передать жизнь. Что же касается единства книги, то она очень часто - иллюзия» [11, c. 64]. В «Поденщине» сама эта личность ставится под вопрос: «Все яснее для меня отсутствие единства автора, возможность принадлежности его к разным литературным линиям. Борьба их в пределах одного литературного произведения» [11, c. 224].
Коллизия «единства» / «разнобоя» глубоко связана с рассмотрением писательской практики то в категориях творческого сознания, то в системе социально-экономических координат. Стремясь к соединению в работах о XVIII век внешнего и внутреннего взглядов на литературу, В. Шкловский, несомненно, тяготел к абсолютизации взгляда изнутри. Особенно наглядно это проявляется в равнодушии к проблеме эстетического качества, вообще - к любой внешней оценке текста: «Оценочная точка зрения часто мешает историкам литературы видеть реальные факты. Очевидно, <…> что литература не портится, а только изменяется» [7, c. 84].
Важно и другое. Шкловскому интересно рассматривать литературу в ситуации между разными системами и канонами, и именно этот переход, а не внешнее воздействие, видится ему самым важным источником эстетической новизны: «Распадение одной литературной формы является становлением другой литературной формы. Язык, распадаясь сам, создает другой. Здесь нет остановок, и каждая вещь содержит в себе собственное отрицание» [12, c. 247]. Последний тезис особенно значим, поскольку XVIII век с его столкновением эстетических принципов позволяет связать феномен литературности с обнажением разного рода «швов».
Литературность в книгах В. Шкловского о писателях XVIII столетия проявляется не в подчеркивании условности формы, а в постоянно предпринимаемом усилии по преодолению гетерогенности текста - композиционной, жанровой, стилевой. И маркерами этой литературности оказываются здесь не примеры торжества писателя над материалом, а, в терминах самого критика, - «ошибки» «изобретательства». Эстетическое переживание парадоксальным образом видится не в контексте наслаждения, а в контексте проблематизации читательских ожиданий. Можно упомянуть о нескольких направлениях такой проблематизации.
Во-первых, Шкловский много пишет о сюжетной непроработанности прозы XVIII века, выражающейся и в «непрописанности» отдельных линий, и в их поспешной проговоренности Это принципиально не законченные, а иногда должным образом и не начатые нарративы: «Сюжет намечен, но не осуществлен <…> Вещи закончены через много лет и как будто неохотно. Важен здесь не сюжет, а эпизод, шутка, острое слово» [12, c. 110]; «Вероятно, при традиционном сюжете того времени интерес к тому, что будет дальше, был минимален. <…> Предсказывается каждый шаг. Сюжет становится почти не ощутим» [7, c. 244].
Во-вторых, исследователь отмечает механистичность связей между эпизодами, проблематичность сюжетных мотивировок, нефункциональность деталей и положений: «Роман того времени сращивается из отдельных эпизодов» [7, c. 158]; «К роману приставляется теперь другой, как к короткому дивану стул для спанья» [7, c. 279]; «Чужая романная схема не может быть целиком осуществлена на новом материале, нуждаясь иногда в двойных и тройных мотивировках» [7, c. 285]; «В плутовских повестях Чулкова часто останавливается действие для социальной характеристик героев, причем эти герои потом не используются в действии» [7, c. 106].
В-третьих, привлекательной кажется интонационная сложность этой прозы, перебив разных регистров, возможность рассказать эпизод сразу и в комическом, и в драматическом ключе: «Весь стиль книжки основан на том, что человек конферирует собственные несчастья. <…> Книга Чулкова тесно связана с низким литературным жанром, но притом таким, который хочет стать высоким» [12, c. 114-115]; «Здесь видно употребление старых приемов описания и одновременно их пародирование» [12, c. 110]. Такая стилевая разбалансированность, по Шкловскому, - самое очевидное проявление «разнобоя», а значит, и «литературности» текста.
Сопоставительный анализ научно-популярных книг В. Шкловского о писателях XVIII века с его же книгами эссе того же времени позволяет сделать несколько очевидных обобщений. В теории русского формализма литературность как набор качеств, позволяющих отличать художественный текст от нехудожественного, была постоянным предметом рефлексии. В работах В. Шкловского рубежа 1920-1930-х гг. осмысление литературности было связано с интересом к маргинальным явлениям литературного процесса XVIII века, к феноменам массовой словесности. При этом особенности этих примеров всегда прочитывались в контексте реалий 1920-1930-х гг., дискуссий о «социальном заказе» и «литературном быте», выступая, таким образом, специфической формой рефлексии над актуальной литературной практикой, статусом писателя и задачами творчества.
литературность русский формализм шкловский
Библиография
1. Гуковский Г. Шкловский как историк литературы // Звезда. - 1930.-№1. - С. 191-216.
2. Живов В.М. XVIII век в работах Г. А. Гуковского, не загубленных советским хроносом // Гуковский Г.А. Ранние работы по истории русской поэзии XVIII века.-М.: Языки русской культуры, 2001. - C. 7-36.
3. История русской литературы XVIII века. Библиографический указатель. - Л.: Наука, 1968. - 500 с.
4. Костин А.А. Изучение русской литературы XVIII века в 1930-е годы (переписка редакции «Литературного наследства» с Г. А. Гуковским и другими авторами) // Русская литература. - 2009.-№2. - С. 79-104.
5. Левченко Я. Послевкусие формализма. Пролиферация теории в текстах Виктора Шкловского 1930-х гг. // Новое литературное обозрение. - 2014.-№4 (128). - С. 125-143.
6. Слонимская Ю. Неизданная рукопись Новерра. По поводу книги А.Я. Левинсона «Мастера балета» // Аполлон. - 1915. - №1. - С. 32-44.
7. Шкловский В. Матвей Комаров, житель города Москвы.-Л.: Прибой, 1929.-296 с.
8. Шкловский В. О самом знаменитом писателе // Новый ЛЕФ. - 1928. - №8 (20). - С. 24-30.
9. Шкловский В. От редакции // Гриц Т., Тренин В., Никитин М. Г. Словесность и коммерция (Книжная лавка А. Ф. Смирдина) / Под ред. В.Б. Шкловского и Б. М. Эйхенбаума. -- М.: «Аграф», 2001. - С. 5-6.
10. Шкловский В. Поденщина. - Л.: Издательство писателей в Ленинграде, 1930. - 232 с.
11. Шкловский В. Поиски оптимизма. - М.: Федерация, 1931. - 152 с.
12. Шкловский В. Чулков и Лёвшин.-Л.: Издательство писателей в Ленинграде, 1933.-264 с.
13. Эйхенбаум Б. М. Теория «формального метода» // Эйхенбаум Б. М. О литературе.-М.: Советский писатель, 1987.-С. 375-408.
14. Эйхенбаум Б. Поэтика Державина // Аполлон. - 1916. - №8. - С. 23-45.
15. Якобсон Р.О. Новейшая русская поэзия // Якобсон Р. Работы по поэтике.-М.: Прогресс, 1987. - С. 272-316.