К вопросу о «литературности» в теории русского формализма: В. Шкловский о писателях XVIII века
Житенев Александр Анатольевич
доктор филологических наук, доцент
Воронежский государственный университет, Россия
Аннотация
В теории русского формализма литературность как набор качеств, позволяющих отличать художественный текст от нехудожественного, была постоянным предметом рефлексии. В работах В. Шкловского рубежа 1920-1930-х гг. осмысление литературности было связано с интересом к маргинальным явлениям литературного процесса XVIII века, к феноменам массовой словесности. При этом особенности этих примеров всегда прочитывались в контексте реалий 1920-1930-х гг., дискуссий о «социальном заказе» и «литературном быте», выступая, таким образом, специфической формой рефлексии над актуальной литературной практикой, статусом писателя и задачами творчества. Методология исследования носит комплексный характер и предполагает соединение сравнительно-исторического, герменевтического, феноменологического подходов, а также отдельных элементов «истории понятий». Научная новизна исследования заключается в попытке рассмотреть научно-популярные книги В. Шкловского о литераторах XVIII века М. Комарове, В. Левшине, М. Чулкове как своеобразный способ автоинтерпретации, призванный преодолеть личный творческий кризис и создать возможности для использования методологии русского формализма в анализе литературного быта разных эпох.
Ключевые слова: литературность, русский формализм, Виктор Шкловский, литература XVIII века, цензура, теория литературы, советская литература, авторство, целостность текста, саморефлексия
Keywords: literariness, Russian formalism, Viktor Shklovsky, 18th century literature, censorship, theory of literature, Soviet literature, authorship, text integrity, self-reflection
Среди других ретроспективистских увлечений интеллектуальной культуры первой трети XX века особое место, безусловно, принадлежало XVIII веку. Ю. Слонимская в первом номере «Аполлона» за 1915 год констатирует: «Совершился новый ренессанс - ренессанс восемнадцатого века. Как в эпоху Корнеля и Расина старались восстановить античное искусство, так в наше время любовно вспоминают искусство dix-huitiиme» [6, с. 33]. Однако этот ренессанс не всегда предполагал глубокое проникновение в предмет и развернутую рефлексию по его поводу. В том же «Аполлоне» в 1916 году Б. Эйхенбаум отмечает: «Ни на чем так не сказалась слабость нашей литературной науки, как на ее отношении к русскому восемнадцатому веку. Эта область осталась совершенно закрытой для нее - она просто не знала и не знает, как подойти к этому сложному, противоречивому явлению» [14, с. 23-24].
«Открытие» состоялось позже - на рубеже 1920-1930-х гг., в обстоятельствах острой литературной борьбы и возраставшего идеологического давления на академическую среду. Составители советской академической библиографии работ по XVIII веку осторожно констатируют: «История русской литературы XVIII века выделилась в самостоятельную ветвь советской литературной науки очень поздно - в конце 20-х-начале 30-х годов нашего столетия. Это запоздание имело свои положительные и отрицательные стороны. Так, например, историкам литературы XVIII века не пришлось преодолевать инерцию дореволюционных научных традиций, и они сразу же смогли включиться в решение общелитературоведческих проблем, выдвинутых советской действительностью...» [3, с.3]. Как показывают разыскания А. Костина, «проблемы, выдвинутые советской действительностью», заключались преимущественно в поиске способов актуализировать материал за счет «тенденциозного привкуса», благодаря которому он cмог бы совпасть с запросами времени [4, с. 82].
Работа формалистов предшествовала складыванию этих установок и осуществлялась в другом наборе задач. В общем виде характер этого целеполагания был определен В. Живовым: «Интерес формалистов к литературе XVIII в. был в существенной степени обусловлен тем, что в теоретическом отношении XVIII столетие их предшественники оставили совсем не тронутым. <…> Здесь-то и открывалась блестящая возможность показать, что там, где академическая наука не разглядела ничего, была настоящая жизнь, что у литературного процесса была собственная (а не заимствованная) динамика, что она определяла разнообразие авторских установок, а те в свой черед детерминировали набор применявшихся приемов» [2, с. 10-11]. Книги В. Шкловского о литераторах XVIII века «Матвей Комаров, житель города Москвы» (1929) и «Чулков и Левшин» (1933) могут служить хорошим подтверждением этого тезиса - с той оговоркой, что они зафиксировали еще и кризис писательской самоидентификации, и, в известной мере, кризис формалистского метода.
Наиболее полно эта коллизия описана Я. Левченко в работе о «пролиферации» формалистской теории в 1930-е гг. Книги В. Шкловского о XVIII веке рассматриваются ученым в контексте трансформаций формализма на рубеже 1920-1930-х гг., когда в результате идеологической критики произошло размещение «капитала формального метода по кластерам технологических пособий, сборников эссе, киносценариев и беллетристики» [5, c. 143]. Формалистский «проект социологии и экономики литературы» XVIII века объясняется попыткой найти ответ на вопрос, «как быть писателем» в начале 1930-х гг. Проект этот оценивается Я. Левченко как неудачный по двум причинам: стремление к «трансгрессии, нарушению конвенций» исследовательского дискурса делает теоретические выкладки В. Шкловского неубедительными, а его попытка «есть самодельной марксистской ложкой» показывает, что «дрейф в сторону марксизма оказывается поверхностным, не идущим далее ритуальных указаний на экономические и социальные факторы влияния на литературный процесс» [5, c. 127, 141-143].
Эта негативная оценка, смягченная ссылкой на особые историческое обстоятельства, очевидно наследует резкому отзыву Г. Гуковского, обвинившего В. Шкловского в непрофессионализме еще в начале 1930-х гг.: «Шкловский не доказывает своих мыслей. В книге о Комарове его идеи продекламированы, не более. Рассуждения остаются вне материала. Кроме коротеньких вставок в монтаж, они фигурируют во вступлении к книге и в заключении к ней; последнее характерно; в книге о Комарове Шкловский мыслит только тезисами» [1, c. 201].
Однако критика работ В. Шкловского с историко-литературных позиций или с позиций методологического единства - возможно, не вполне продуктивна, поскольку, как показывает обращение к контексту других работ В. Шкловского рубежа 1920-1930-х гг., задачи исследования литературного быта, скорее всего, не сводились к одной лишь идеологической мимикрии или попытке уйти в идеологически нейтральный литературный материал.
В «Поисках оптимизма» важнейшая проблема времени - проблема утраты писателем самого себя; в обращении к С. Третьякову она обозначается с оглядкой на Платона: «Платон спрашивал. Цитирую по памяти: “Что будет со стражами, кому будут нужны они, если они потеряют стражебность”. Факты прижали тебя к теме. Ты потерял возможность литературного шага. Потерял момент превращения. Друг, ты потерял стражебность» [11, c. 63]. В «Поденщине» эта «потеря стражебности» соотносится уже с работой самого Шкловского, и именно в этом контексте появляется имя Матвея Комарова: «Моя совесть краснеет. А где статьи о современной литературе? Правильно ли ты сделал, что пишешь о Матвее Комарове, о Толстом и что ты собираешься делать дальше? И мне и моей совести тревожно. Я говорю ей: “Ведь это ты же мне велела работать поденщиком и пропадать в кино, как мясо в супе. <…> А Матвей Комаров и история - это способ изучать современность, а вообще я буду писать о современной литературе, я ее не боюсь”» [10, c. 228].
Характерно, что работа над материалами XVIII века рассматривается здесь не как самоценный опыт, а как способ говорить о литературной современности, как своего рода иносказание. Тогда ракурс интерпретации книг В. Шкловского о XVIII веке следует изменить, поставив в центр внимания те интеллектуальные «сюжеты», которые были важны для него на рубеже 1920-1930-х гг.
В редакторском предисловии к книге «Словесность и коммерция (Книжная лавка Смирдина)» (1929) В. Шкловский говорит о XVIII веке как периоде, примечательном с точки зрения текучести представлений о творчестве и профессионализме: «Понятия ”писатель”, “автор”, “сочинитель” нуждаются в уточнении. Пересмотру подлежит прежде всего объем этих понятий и отношение канонизированной литературы к литературе неканонизированной. Понятия “творчество”, “литературный труд” тоже все время изменяются» [9, c. 6].
В статье «О самом знаменитом писателе» (1928), посвященной М. Комарову, Шкловский объясняет обращение к этой фигуре тремя причинами. Во-первых, экзотичностью представлений об институте авторства в соединении со статусом профессионального писателя: «Работу свою Комаров начинает с публикаций, т.е. с изданий документов и с поздравительных писем. Дальше роль его все время колеблется между авторством, компиляцией и, может быть, переводом. Эта сбивчивость представлений об авторстве характерна для всего XVIII века» [7, c. 29]. Во-вторых, широтой литературного влияния и невероятной популярностью у массового читателя: «Матвей Комаров - писатель, факт существования которого перестраивает наше представление о литературе XVIII века. Это писатель прежде всего массовый…» [7, c. 28]. В-третьих, репрезентативностью инструментария, способностью объединять весь репертуар доступных времени приемов: «Матвей Комаров - писатель традиционнейший, и изучение его выясняет нам общий арсенал литературного оружия его эпохи. И, конечно, изучая его, мы должны его изучать методами специфическими и не упрекать его за то, что он не писатель нашего типа» [7, c. 29]. Последний пункт особенно важен, поскольку позволяет соотнести с исследованиями XVIII века у Шкловского два принципиальных для формализма вопроса - вопрос о «литературности» и вопрос о «полноте материала».
«Литературность», как известно, - это понятие, призванное отразить подчеркнутый интерес к принципам образования формы: «…предметом науки о литературе является не литература, а литературность, т.е. то, что делает данное произведение литературным произведением» [15, c. 275]. «Полнота материала» - рабочий термин, отражающий установку на развернутость исторических параллелей и доказательность историко-литературных реконструкций: «… нас не интересует прошлое как таковое, как индивидуально-исторический факт <…>. История дает нам то, чего не может дать современность, -- полноту материала. Но именно поэтому мы подходим к ней с некоторым запасом теоретических проблем и принципов, подсказанных нам отчасти фактами современной литературы» [13, c. 406].
«Факты современной литературы» ставили под вопрос саму возможность дальнейшего существования в ней, и разбалансированность связей со временем, утрата оснований писательской работы - один из самых важных лейтмотивов прозы В. Шкловского рубежа 1920-1930-х гг. В «Поисках оптимизма» эта тема драматически связана с необходимостью внутреннего «слома»: «Путь не найден. Мои ключи не открывают всех дверей моего времени. Нужно проснуться, перемениться» [11, c. 4]; «Нельзя работать только развертывая себя, нужно работать, себя переламывая» [11, c. 117].
В этой связи его работу с писательскими биографиями XVIII века представляется правомерным интерпретировать как попытку увидеть чужую судьбу как проекцию своей собственной «неканонизированности», маргинальности в контексте литературного процесса; как попытку заглянуть в собственное будущее через чужое прошлое. Характерно, что, описывая литературный быт XVIII века, В. Шкловский не упускает возможности подчеркнуть мизерабильность писательского положения, факт «выпадения из времени» [12, c. 189].
Шкловский акцентирует вовлеченность в изматывающую литературную работу, не забывает упомянуть об утрате здоровья как цене занятий писательским трудом: «Василий Левшин был человек бедный и брался за такую работу, от которой отказывался даже многотерпеливый и работоспособный Болотов» [12, c. 143]; «”Историческое описание российской коммерции”, которое, по преданию, довело Чулкова до слепоты, улучшило его материальное положение» [12, c. 84]. Для него значима деклассированность писателя, его адресация не к тому классу, с которым он генетически связан: «Левшин работал не на себя. <…> Так дворянин плакал над мещанской трагедией и в слезах переплывал в идеологию чужого класса» [12, c. 147]; «Левшин предназначал свои “Русские сказки” для читателя среднего слоя. Но книга оказалась осуществленной не в той среде, для которой она предназначалась» [12, c. 17].
Шкловский отмечает замолчанность массовых писателей высокой литературой: «Их читали, но их не замечали. Или замечали, обижаясь, и ругали, не называя по фамилии» [12, c. 127]. Для него имеет эмблематическое значение «упраздненность» автора, факт отделения имени от книги: «Из всех русских писателей XVIII века Василий Левшин едва ли не самый неизвестный. Он лишен даже своих произведений. Они приписаны на чужое имя» [12, c. 137]; «Чулков <…> обладал свойством циклизовать вокруг себя определенные представления. <…> Такова судьба этого человека, который всю жизнь носил разные мундиры, мундиры чужие, а после смерти прославился чужим произведением» [12, c. 89].
В построениях Шкловского нельзя не отметить еще одну закономерность: стремление прочертить вероятные, но не состоявшиеся альтернативы литературного развития. Эти опыты тезисного обозначения «альтернативной истории» также могут быть соотнесены с реалиями рубежа 1920-1930-х гг., с поражением лефовского «изобретательства» и жизнестроения. В «Поденщине» есть в разных вариациях сформулированная Шкловским мысль об обратимости в литературе «изобретения» и «неудачи»: «В нашем деле неудача - вещь привычная. Почти всегда не выходит, почти всегда впечатление срыва, а в результате все-таки что-то создается» [10, c. 71]; «В изобретательстве должны существовать переходные моменты. И эти переходные моменты необходимы, хотя потом они вырезаются и попадают в монтажную корзину» [10, c. 150].