и — несчастной.
В один из родительских уик-эндов президент ее колледжа, зная, что к Вере не приедет ни мать, ни отец, попросила девушку понянчиться со своим маленьким сыном. «Ничего себе, поверить не могу, что сама президент знает, кто ты», — восхищенно сказала тогда ее соседка по комнате в общежитии, но Вера была совершенно уверена, что никто в мире,
и уж, конечно, президент колледжа, не знает, кто она на самом деле.
Вечером президент горячо поблагодарила студентку за помощь, однако забыла ей заплатить. И Вера тотчас же убила эту женщину в своей голове,
то есть включила ее в категорию людей, которые только притворяются, что им на нее не наплевать. «Об этом никто не подозревает, — думала Вера, —
но я воровка, шлюха, а теперь еще и убийца».
* * *
Веру часто мучил вопрос: а что если помимо всего скверного, что она о себе думает, она еще и наркоманка, как ее мать? После окончания колледжа девушка нашла работу в Нью-Йорке; в течение дня она много работала, а ночью кайфовала. После многих лет борьбы с жизненными трудностями она чувствовала себя невероятно уставшей. Каждый день,
каждую минуту своего существования Вера превосходила ожидания окружающих, а сама с нетерпением ждала момента, когда сможет вернуться домой и отгородиться от всего мира дверью. Девушка делала длинные затяжки, куря обычные сигареты, задерживала в легких дым марихуаны и глотала содержимое бутылочек сиропа от кашля; погружаясь в психотропный сон, она раздумывала над тем, что, возможно, после долгих лет усилий, нацеленных на то, чтобы оторваться от своих корней, ее семья и гены в конце концов затянут ее в ловушку наркотической зависимости.
Следует признать, употребление психоактивных веществ и
злоупотребление ими относятся к категории умеренно наследуемых,
поэтому, поскольку ее мать была наркоманкой, Вера действительно подвергалась такому риску
[574]
. Взаимосвязь между негативным детским опытом и злоупотреблением психоактивными веществами во взрослом возрасте сегодня четко задокументирована, но ее ни в коем случае нельзя объяснить одними генами. Чем с большими трудностями и невзгодами сталкивается ребенок в детстве, тем выше вероятность, что в подростковом возрасте он выберет рискованные модели поведения, связанные с
наркотиками, алкоголем и сигаретами, независимо от того, были ли его родители наркоманами или алкоголиками
[575]
. Столкновение в детстве даже с одним-единственным хроническим стрессовым фактором в два-четыре раза повышает вероятность того, что во взрослом возрасте человек будет употреблять наркотики или алкоголь и злоупотреблять ими
[576]
, а люди,
пережившие в детстве целый ряд стрессов, страдают от этой зависимости в десять раз чаще, чем их более благополучные сверстники.
Такая четкая линейная зависимость между стрессом на ранних этапах жизни и злоупотреблением психоактивными веществами во взрослом возрасте прослеживалась учеными в течение четырех поколений начиная с 1900 года
[577]
; кстати, она наблюдается не только у людей, но и у других приматов. Макаки-резус, которые на этапе вскармливания подвергаются серьезному стрессу, в частности отлучению от матери и социальной изоляции, при предоставлении им доступа склонны потреблять больше алкоголя — до точки опьянения — по сравнению с макаками, которых не подвергали такому испытанию
[578]
. Исследователи подсчитали, что именно негативным детским опытом любого типа, вместе взятым, в конечном счете объясняется от половины до двух третей серьезных проблем с употреблением психоактивных веществ среди взрослого населения
[579]
Таким образом, для более полного понимания взаимосвязи между неблагоприятными условиями жизни в детстве и алкоголизмом и наркоманией в более взрослом возрасте в уравнение помимо наследственности нужно включить употребление наркотических препаратов людьми с психическими расстройствами с целью лечения
[580]
На протяжении всей истории человечества главным предназначением наркотических средств было облегчение человеческих страданий, что предполагает и их самостоятельный прием с целью ослабления эмоциональной боли. Эмоции — это сигналы, которые мы посылаем самим себе о своей среде, и, безусловно, депрессия, тревожность, проблемы со сном и посттравматический стресс, которые часто являются спутниками несчастливого детства, служат весьма четким сигналом, что что-то пошло не так и человеку необходимо каким-то способом облегчить страдания.
Если воздействие неблагоприятных обстоятельств на ранних этапах жизни приводит к хроническому стрессу, то хроническое употребление психоактивных веществ может быть одним из способов с ним справиться
[581]
; речь идет о так называемой специальной адаптации
[582]
,
подходе, безусловно, элементарном и контрпродуктивном. Доказано, что такие вещества, от продуктов питания до сигарет, от алкоголя до сиропа от
кашля, от марихуаны до героина, относятся к нейрорегуляторам
[583]
и способны изменять состояние мозга и настроение. «Чертово курение, —
пишет Джеймс Роудс в своих мемуарах. — Эти волшебные цилиндрики с поистине экстраординарными лечебными свойствами предлагали мне все,
чего, как я чувствовал, мне не хватало»
[584]
. Одни препараты успокаивают нас, снижая активность амигдалы, другие
— высвобождая нейротрансмиттеры, такие как допамин или серотонин, способные умерять горе и отчаяние. Впрочем, чтобы понимать, что наркотики и алкоголь могут применяться как эффективные болеутоляющие, вряд ли нужно быть ученым. Исполнители кантри-музыки поют нам об этом уже не первое десятилетие: «Если не откупорить эту бутылку до завтра, — пел Дуайт
Йоакам в песне «Это не повредит», — я точно знаю, меня накроет тоска»
[585]
Следовательно, такие потребители психоактивных веществ, как Вера,
не столько стремятся к эмоциональному состоянию, приносящему им наслаждение, сколько стараются убежать от истощающих их негативных чувств. Такое было, например, с Робертом Писом, молодым человеком,
довольно сильно напоминающим Веру, потрясающую историю которого о перемещении с улиц Ньюарка в респектабельную Лигу плюща рассказывает фильм «Короткая и трагическая жизнь Роберта Писа»
[586]
Пис, как и Вера, чувствовал себя чужим среди других студентов колледжа;
«Я просто ненавижу всех этих титулованных ублюдков!» — признавался он в один из редких моментов. И он тоже часто уходил из своей утонченной среды и после работы в университетской столовой уединялся в комнате в общежитии, чтобы покайфовать: «Это позволяет чувствовать себя так,
будто ничто в мире не имеет значения, даже время, и хотя бы пару часов просто быть».
Поскольку сверхнормальные люди, подобные Вере и Роберту Пису,
часто изолированы и оставлены наедине со своими проблемами, они стараются быть самодостаточными
[587]
Истинные мастера самоисправления, они нередко пытаются улучшить свои эмоции посредством употребления психоактивных веществ
[588]
, используя их вместо человеческой поддержки
[589]
из-за убеждения, что не могут на нее рассчитывать. Чувствуя, что им не на кого положиться, они начинают зависеть от еды, сигарет, алкоголя или наркотиков. Иными словами, в попытке достичь самоуспокоения, самоуправления и саморегулирования они прибегают к самолечению. Не зря же говорится, что «каждая проблема когда-то была решением».
Со временем Вера получила новую работу в компании, в которой сотрудников тестировали на наркотики, и перестала кайфовать по вечерам
— точно так же как когда-то в школе однажды подняла голову с парты и вернулась к учебе. Она просто взяла и сделала это. Без наркотиков и сиропа от кашля девушка почувствовала себя в ловушке, как будто ее лишили возможности хоть на какое-то время перестать приспосабливаться и побыть собой. Тогда-то ее и начали посещать суицидальные мысли, что совсем неудивительно, так как, по оценкам специалистов, две трети попыток самоубийства родом из несчастливого детства
[590]
. Но Верина склонность к самосохранению опять победила.
Кроме того, ей, постоянно испытывающей чувство вины, очень не хотелось неприятно удивить окружающих, показав им без прикрас того человека, которым, как она боялась, была на самом деле; человека, которым, как ей казалось, она была всегда; девушку, которая только кажется хорошей, а в действительности скверная и испорченная; девушку, об истинной сути которой люди не имеют ни малейшего представления.
Вера также чувствовала, скорее всего, ошибочно, что, если бы ее жизнь оборвалась прямо сейчас, это не оказало бы на мир особого влияния,
а раз так, зачем суетиться? Самоубийство показалось ей слишком уж решительным шагом. Зачем? Если вместо этого можно было просто убить в себе человека, которым она притворялась. Она могла перестать быть удивительной и потрясающей. Превратить победу в поражение. Зайти намного, намного дальше, став героиновой наркоманкой. Знание, что это возможно, очень ей помогло.
* * *
Вера прошла долгий путь от несчастливого детства в захолустном городке в центральной Флориде как в прямом, так и в переносном смысле.
За окном небоскреба, где она теперь работала, во всех направлениях громоздились сплошь здания да мосты; никаких карликовых пальм. У нее был диплом бакалавра и ответственная, квалифицированная работа, и единственным психоактивным веществом, которое она теперь себе позволяла, был выпиваемый изредка бокал вина. Вера стала весьма успешной бизнес-леди, и ее часто приглашали поделиться своей историей
(довольно сильно отредактированной версией) с ребятами из Клуба мальчиков и девочек, который спонсировала ее компания. И все равно каждый раз, заходя в общественный туалет и видя рулон туалетной бумаги
— только руку протяни, — Вера вспоминала обо всем том скверном, что она, по ее мнению, творила в жизни. Она воровала. Встречалась с мужчинами в дешевых гостиничных номерах. Одурманивала себя наркотиками. Носила грязное белье. Чувствовала гнев и даже ярость по отношению к людям, которые ей помогали.
Через две недели после 11 сентября Вере нужно было лететь на самолете. По пути в аэропорт она попросила таксиста остановиться, зашла в магазин и купила картину в рамке, которая была ей совершенно не нужна.
Вера взяла ее с собой в салон, чтобы, если самолет захватят террористы,
можно было разбить стекло и сделать что-то вроде оружия. Усевшись на свое место — руки на подлокотниках, ноги касаются картины, лежащей под передним сиденьем, — девушка размышляла о том, что она, вероятно,
единственный пассажир самолета, который контрабандой пронес с салон оружие. Вера очень хотела быть такой же, как остальные пассажиры,
которые спокойно сидели в своих креслах, закрыв глаза и попивая воду из маленьких пластиковых стаканчиков. И хотя ее намерения были добрыми и даже героическими, она чувствовала себя закованной в своей роли, — роли человека, всегда готового к борьбе за выживание. «Я знала, что никогда и ни за что не позволю загнать себя в ловушку беззащитности и беспомощности, — вспоминала она. — И ни в коем случае не сяду в самолет с пустыми руками».
Если герой — тот, чьей храбростью, великими достижениями и добрыми качествами восхищаются другие люди
[591]
, то Вера чувствовала,
что не имеет на это ни малейшего права. Хотя ее часто называли храброй и мужественной за то, что ей удалось преодолеть в жизни, сама она не чувствовала себя особенно смелой. «Смело ли прыгнуть с тонущего корабля и яростно плыть в бурлящих волнах, кишащих акулами, или же это просто единственное, что человек может и должен сделать в подобных обстоятельствах?» — размышляла она вслух.
В 1997 году Даниэль Челленер написал книгу под названием Stories of Resilience in Childhood: The Narratives of Maya Angelou, Maxine Hong
Kingston, Richard Rodrigues, John Edgar Wideman, and Tobias Wolff
(«Истории психологической устойчивости в детстве, рассказанные Майей
Энджелоу, Максин Хонг Кингстон, Ричардом Родригесом, Джоном Эдгаром
Вайдманом и Тобиасом Вулфом)
[592]
. Любопытно, что изначально рабочее название книги звучало так: «Автобиографии отчаявшихся детей»
[593]
. Со временем Челленер решил, что термин психологическая устойчивость
описывает этих мужчин и женщин лучше, чем слово отчаяние, и,
возможно, он прав. Правда и то, что отчаяние и психологическая устойчивость не такие уж разные конструкции; по сути, они нередко очень тесно взаимосвязаны. Но Вера между храбростью и отчаянием явно не видела ничего общего, что и привело ее к поистине разрушительным и ошибочным суждениям относительно своего благополучия; девушка решила: что бы она ни имела в жизни, это нельзя считать заслуженным
[594]
Возможно, именно отчаяние испытывал легенда кантри-музыки
Джонни Кэш большую часть своей жизни или по крайней мере после того,
как его четырнадцатилетний брат Джек погиб в результате несчастного случая в деревообрабатывающем цеху. Джек был «золотым ребенком»
[595]
,
который, несмотря на то что с юного возраста планировал принять сан священника, зарабатывал для семьи деньги, в то время как младший Кэш,
которому тогда было всего двенадцать, прохлаждался на рыбалке. Всю свою оставшуюся жизнь Джонни мучило чувство вины и отчаяния из-за того, что он выжил — как потому, что он обожал старшего брата, так и потому, что подозревал, что сам он не слишком хороший человек.
И Джонни был не единственным, кто так думал; «Жаль, что ты не погиб вместо Джека»
[596]
, — сказал как-то раз его отец после очередной ночи пьянства младшего сына.
Вскоре после смерти брата Джонни увидел фильм «Франкенштейн», и полюбил эту историю на всю жизнь; исполнитель отождествлял себя с монстром, который был плохим, но старался быть хорошим. Всю оставшуюся жизнь певец рассматривал как битву света и тьмы
[597]
, как борьбу между положительным влиянием погибшего брата и его собственными негодным образом жизни. «Человек в черном», — под таким именем Кэш был известен широкой аудитории, — скорбел и носил траур всю жизнь, что, впрочем, возможно, в некоторой мере было обусловлено его любовью к темной одежде, музыке стиля госпел и возбуждающим препаратам. Иногда Кэш принимал пилюли, чтобы всю ночь провести за рулем или взбодриться перед концертом; иногда он пил их, чтобы на смену негативным чувствам пришли позитивные
[598]
. В любом случае, делая это,
он доходил до точки, в которой, по словам самого певца, «чувствовал себя вряд ли человеком»
[599]
. Отчаянно желая умереть, он однажды забрался глубоко в лабиринт пещер в Теннеси, где бывал раньше и где после того,
как сели бы батарейки в фонарике, он наверняка погиб бы в темноте.
Но Господь спас Джонни от самоубийства, и он, теперь уже изо всех сил мечтая остаться в живых, сумел найти выход из лабиринта. У входа в пещеру его встретила Джун Картер, женщина, чья любовь тоже стала для
него спасением; вместе с матерью Кэша она ждала его с едой и питьем.
Правдивость этой истории часто подвергают сомнению
[600]
, но, как бы там ни было, именно эту притчу певец рассказывает в автобиографии
[601]
Ветеран Иракской войны Джессика Линч была, безусловно, права,
когда сказала: «Правда всегда более героическая, чем шумиха вокруг нее»
[602]
. Правда о детях и взрослых с устойчивой психикой заключается в том, что они не идеальны. Oни не святые и не ангелы. Мы слишком многого ожидаем от наших героев, желая, чтобы их истории всегда вдохновляли и никогда не сбивали с толку и не разочаровывали.
Сверхнормальные люди могут обладать некоторыми замечательными способностями, но все равно они всего лишь люди; у них нет мощного иммунитета к проблемам, скажем с алкоголем или наркотиками; напротив,
они входят в группу повышенного риска, по крайней мере в некоторые периоды своей жизни.
Возможно, самое экстраординарное в
сверхнормальных не то, что у них никогда не бывает собственных трудностей, а то, что они с ними борются.
Подобно Человеку-пауку (и Джонни Кэшу), Вера никогда не чувствовала себя потрясающей и удивительной. Она так же, как окружающие, недоумевала, как ей, единственной из семьи, удалось достичь реального успеха и жить трезвой жизнью. Надо сказать, ее положение было довольно странным: она была наиболее успешным членом своей деструктивной семьи, но при этом, насколько ей было известно, человеком с самым сложным прошлым среди своих друзей и коллег. Когда-то Вера мечтала о чистом белье и нормальной еде, а теперь, когда все это у нее было, она слушала свою любимую песню Amazing Grace в любой аранжировке и в любом исполнении и мечтала о своего рода спасении — о том, чтобы наконец почувствовать себя чистой и хорошей не только снаружи, но и внутри. Теперь Вере предстояло простить себя за то, что она делала прежде и каким человеком вынуждена была быть. Она испытывала двойственные эмоции по отношению к своим инстинктам выживания,
которые хоть и были глубоко человечны и адаптивны, не всегда и не совсем совпадали с героическими идеалами. Вера еще не знала, что чувство вины
— не только за то, что ты единственный умеешь выживать, но и за то, как
тебе это удается, — неотъемлемая часть эмоций жертвы.
Но это, безусловно, понимал Виктор Франкл; и именно об этом он говорил в одном из самых смиренных отрывков, посвященных холокосту:
«Выживали только те узники, которые после нескольких лет кочевания из лагеря в лагерь в борьбе за существование избавлялись от последних
моральных принципов и ради своего спасения были готовы использовать любые средства, как честные, так и другие, даже жестокость, воровство и предательство друзей. Мы, те, кто вернулся благодаря невероятному везению или чуду — называйте, как хотите, — знаем, что самые лучшие из нас не вернулись»
[603]
1 ... 7 8 9 10 11 12 13 14 ... 29