Коммуникативные диссонансы в повседневных практиках Петровской эпохи
Дмитрий А. Редин
Аннотация
В статье исследуется речевая ситуация, возникшая в ходе общения разыскной канцелярии Г.И. Кошелева и двинских земских бурмистров (1716 г.), привлеченных в качестве свидетелей по расследованию служебных злоупотреблений архангелогородского вице-губернатора А.А. Курбатова и кн. М.И. Волконского, первого следователя по «архангелогородскому делу». Автор доказывает, что между коммуникантами возник эффект семиотического «неузнавания», или коммуникативного диссонанса, обусловленного тем, что представители земских миров использовали традиционный язык земских актов допетровской эпохи, а следователи пытались говорить с ними на формирующемся языке рациональной политической культуры, порожденном ситуацией Петровских реформ. Рассмотренный случай направлен на понимание коммуникативных проблем, возникавших в ходе рутинной повседневности, в которой жили и взаимодействовали рядовые современники реформ.
Ключевые слова: коммуникативная ситуация, коммуникативный диссонанс, Петровские реформы, Г.И. Кошелев, А.А. Курбатов, М.И. Волконский, бурмистры, земское самоуправление
Abstract
Communicative dissonances in everyday practices of the Petrine era
Dmitrii A. Redin
Institute of History and Archeology of the Ural Branch of the Russian Academy of Science, Ekaterinburg, Russia, volot@mail.ru
The article studies the speech situation that arose during the communication between the detective's office of G.I. Koshelev and the Dvin- sky zemstvo burmasters (1716), who were brought as witnesses to investigate the official abuses of the Archangelogorod vice-governor A.A. Kurbatov and Prince M.I. Volkonsky, the first investigator in the “Archangelogorod case”. The author proves that the effect of semiotic “unrecognition”, or communicative dissonance, arose between the communicants. That effect was due to the fact that representatives of the Zemstvo worlds used the traditional language of the Zemstvo acts of the pre-Petrine era, and the investigators tried to speak to them in the emerging language of rational political culture generated by the situation of Peter's reforms. The considered case is aimed at understanding the communication issues that arose during routine everyday life, in which ordinary contemporaries of the reforms lived and interacted.
Keywords: communicative situation, communicative dissonance, Peter's reforms, G.I. Koshelev, A.A. Kurbatov, M.I. Volkonsky, burmasters, zemstvo self-government
Одним из знаковых проявлений Петровских реформ стал культурный раскол внутри российского общества, имевший отчетливо выраженный социально-статусный «водораздел» и затронувший самые разные сферы жизни: от бытового поведения до дворцового церемониала, от трансформаций языковых/речевых практик до отношения к церковной традиции Литература по всем аспектам культурных последствий Петровских реформ слишком обширна, чтобы привести ее в настоящей статье. Отмечу лишь некоторые труды: [Лотман 2000, с. 13-348; Живов 2004; Агеева 2006; и др.].. Семиотический характер преобразований очевиден; среди прочего, он проявился в «разбалансировке» коммуникативного порядка, в языковой «неузнаваемости», так или иначе обнаруживавшей себя в процессе взаимодействий различных социальных групп. В самом упрощенном смысле можно говорить о коммуникативном диссонансе между элитными и профанными слоями населения («дворянством» и «народом» Беру эти слова в кавычки, поскольку каждое из них очень условно и при их осмыслении обнаруживает множество нюансов.), хотя обращение к аутентичным источникам показывает, что «границы непонимания» пролегали по более прихотливым и разнообразным траекториям. разыскной канцелярия земский бурмистр
Коммуникация лежит в основе организации социума, а сама культура есть результат общественных взаимодействий, порожденная ими знаковая система, бесконечное множество текстов, вербальных и невербальных, возникающих в процессе социальных интеракций, «организованные системы значимых символов», по определению Клиффорда Гирца [Geertz 1973, p. 46]. Такое понимание взаимосвязей в системе «социум - культура - текст - социум» дает возможность целостного прочтения тех или иных конкретных действий, совершаемых людьми, и расшифровки их мотиваций. Культурологический, по сути своей, подход, показавший свою продуктивность в исторических исследованиях, ярким свидетельством чего являются, в частности, труды отечественных исследователей семиотики культуры.
Если вернуться к затронутой выше проблеме коммуникативных диссонансов, возникших в ходе Петровских реформ, то их выявление и осмысление возможно не только с помощью анализа и интерпретации программных текстов творцов и проводников реформ, с одной стороны, и их оппонентов - с другой - того массива манифестов, указов, панегириков, церковных проповедей, трактатов и поучений [Гурвич 1915; Лаппо-Данилевский 2005; Просина 1969; Marker 1985; Белякова 2011; Perrie 2021; Журавель 2022; и многие другие], и не только с помощью обращения к практикам противостояния нововведениям в бытовой сфере (например, к протестным движениям против брадобрития или ношения «немецкого платья» [Покровский 1974; Акельев 2022]), т. е. к феноменам во многом элитарным или экстраординарным, но и к ситуациям коммуникативного «непонимания», возникавшим в ходе рутинной повседневности, в которой жили и взаимодействовали рядовые современники реформ.
Понятие повседневности оказывается сложнее семантической трактовки самого слова Толковый словарь русского языка возводит существительное «повседневность» во втором его значении (быт, бытовая сторона жизни) к прилагательному «повседневный» во втором же значении: бытовавший всегда, обычный (Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка: 80 000 слов и фразеологических выражений. 4-е изд., доп. М.: ООО «ИТИ ТЕХНОЛОГИИ», 2005. C. 529). и уж конечно не сводится только к бытовой стороне жизни человека. Думается, что, говоря о повседневности, или о повседневных практиках, вполне возможно воспринимать их в духе определения, предложенного О.И. Тогоевой, как «коллективные традиционные действия» [Тогоева 2015, с. 3] в любых их проявлениях. Впрочем, и последние оказываются трудноуловимыми в рамках конкретно-исторического исследования, о чем рассуждал А.Л. Юрганов, формулируя термин «модусы повседневности», понимая под таковыми «направления, по которым раскрываются лишь те или иные аспекты (курсив мой. - Д. Р.) осмысленной повседневности» [Юрганов 2022, с. 11]. При этом историк задавался вопросом, насколько подобная выявленная исследователем «повседневность» является таковой: «не приписываем ли мы ей дополнительные коннотации или наоборот - не ограничиваем ли ее возможную природную амбивалентность?» [Юрганов 2022, с. 11]. По сути, в этом вопросе раскрывается все та же проблема коммуникативного «(не)понимания», только поставленная в ретроспективную позицию межсубъектного диалога современного историка-исследователя и индивида ушедшей эпохи; диалога вне прямого контакта, диалога, опосредованного текстом-источником. Эта ситуация, хорошо известная любому гуманитарию, лишенному возможности непосредственного наблюдения, ситуация поиска «правильного сочетания трезвости и фантазии», как не без иронии охарактеризовал ее Иммануил Валлерстайн [Валлерстайн 2003, с. 167]. Подобные ситуации тем не менее возникали и между современниками, вынужденными, в силу тех или иных обстоятельств, говорить друг с другом «на разных языках» в процессе отправления своих рутинных повседневных обязанностей. Как уже отмечалось выше, обстановка петровских преобразований чрезвычайно тому способствовала. Одному показательному в этом смысле сюжету и посвящена настоящая статья.
В феврале 1713 г. архангелогородский вице-губернатор (а фактически - губернатор) Алексей Александрович Курбатов, бывший государев «прибыльщик», инициатор введения в России гербовой бумаги, бывший глава Ратуши, контролировавшей в свое время значительную часть государственных финансов, подал царю Петру доношение о широкомасштабной преступной деятельности братьев Осипа и Дмитрия Соловьевых. Обвинения Курбатова в адрес Соловьевых были обоснованны. Осип Алексеевич Соловьев, назначенный в 1707 г. царским комиссаром в Амстердам для продажи поступавших туда казенных товаров из России, и Дмитрий Алексеевич Соловьев, с 1710 г. в качестве обер-комиссара контролировавший в Архангельске закупку и отправку на реализацию в Голландию хлеба, льна, пеньки и прочей значимой экспортной продукции, сколотили, по справедливому определению Д.О. Серова, «международную преступную группу» [Серов 2007, с. 186], занимавшуюся контрабандой и прямыми хищениями государственного имущества. Ущерб, нанесенный государству предприимчивыми братьями, оказался колоссальным. По итогам расследования в 1718 г. начет на них составил 709 620 руб., а оценка имущества, подлежавшего по указу царя от 11 января 1719 г. конфискации, составила 407 447 руб. [Серов 2007, с. 198] Учитывая, что общая сумма государственного дохода в 1710-1724 гг. составляла от чуть более 3 до 8,5 млн руб. [Бескровный 1958, с. 118].. Впрочем, речь в нашем случае идет не о судьбе Соловьевых, а о тех последствиях, которые повлекло за собой доношение Курбатова в отношении него самого.
Дело в том, что махинации Соловьевых (бывших холопов царского дяди Л. К. Нарышкина), да и собственно их карьерное продвижение были обусловлены покровительством кн. А.Д. Мен- шикова и некоторых других высокопоставленных сановников (в частности, сенатора М.М. Самарина), занимавшихся незаконными финансовыми операциями. Попытки А.А. Курбатова инициировать судебное преследование братьев Соловьевых оказались, таким образом, угрозой для разоблачения их высоких патронов, в первую очередь - всемогущего Меншикова. Это роковым образом сказалось на судьбе архангелогородского вице-губернатора. Назначенная летом 1713 г. разыскная комиссия лейб-гвардии майора кн. М.И. Волконского повернула дело таким образом, что главным обвиняемым стал не Д.А. Соловьев, а сам Курбатов.
Дело Курбатова «о его ссорах с Соловьевым» (архангелогородским обер-комиссаром Дмитрием) на протяжении нескольких лет переходило из рук в руки различных следственных канцелярий, то объединяясь в одно производство, то разделяясь в качестве самостоятельных дел. Именным указом от 27 января 1716 г. оно оказалось в руках разыскной канцелярии лейб-гвардии капитана и полковника Герасима Ивановича Кошелева. Надо заметить, что первый следователь, ведший розыск, кн. М.И. Волконский, сам оказался под следствием канцелярии Кошелева До Г.И. Кошелева следствие по делу кн. Волконского вела канцелярия лейб-гвардии подполковника и генерал-майора кн. В.В. Долгорукова. Но поскольку В.В. Долгоруков в составе свиты Петра I в 1716 г. отправился в длительное зарубежное путешествие, дела его канцелярии, в том числе дело Волконского, перешли в ведение Г.И. Кошелева. и закончил жизнь на эшафоте 9 декабря 1717 г. за допущенные во время расследования служебные злоупотребления и взяточничество Подробнее о биографии А.А. Курбатова и деятельности следственных комиссий по делу Курбатова-Соловьевых см.: [Серов 2007, с. 172214; Серов, Федоров 2019, с. 58-71, 115-125, 195-209].. Г.И. Кошелев и секретарь его канцелярии дьяк Ф.Д. Воронов взялись за дело, в отличие от своего предшественника, энергично и непредвзято, что подтверждал и сам подследственный - А.А. Курбатов [Письма и бумаги 2023, с. 479]. Сосредоточив основное внимание на Соловьевых, Кошелев и Воронов тем не менее пытались разобраться и «в винах» Курбатова, затребовав из канцелярии кн. Волконского все материалы, собранные им по этому поводу. В результате среди полученных документов в распоряжении канцелярии Г.И. Кошелева оказались показания архангелогородских земских бурмистров Семена Дудина и Ивана Ушакова, занимавших должности в 1711 и 1713 гг. соответственно. На основании этих показаний кн. Волконский выдвинул против А.А. Курбатова обвинение в вымогательстве взяток с населения Двинских посадов; обвинение, ставшее в дальнейшем одним из весомых в перечне из 12 «дел», или, как сказали бы сегодня, следственных эпизодов, доказывавших финансовые злоупотребления самого Курбатова [Серов 2007, с. 199]. Обнаруженные нами подлинные документы канцелярии Г.И. Коше- лева РГАДА. Ф. 340. Оп. 1, ч. 1. Д. 70. Л. 2-34 об., отражающие расследование эпизода по получению архангелогородским вице-губернатором «почестных харчевых припасов» с посадских людей в 1711-1713 гг., не только позволяют выявить множество любопытных деталей взаимодействия коронной и земской властей, механизмы функционирования губернского бюджета в Петровское царствование, но дают материал для размышлений о коммуникативных ситуациях эпохи.
Ключевыми в расследовании указанного эпизода стали несколько документов. Во-первых, сводная, основанная на мирских расходных книгах, ведомость, фиксировавшая платежи, осуществляемые Двинскими посадами за три года (1711-1713) по различным статьям, погодно и суммарно. Во-вторых, объяснения самих земских бурмистров Дудина и Ушакова по поводу расходов и копия письменного приговора уездного земского схода 1711 г., подтверждавшего законность расходов.
Ведомость, или табель, как она названа в деле Там же. Л. 3 об. - 9 об., заслуживает специального источниковедческого анализа. Но в нашем случае будет достаточно рассмотреть ее структуру по укрупненным рубрикам. Открывается она перечнем расходов на содержание вице-губернатора А.А. Курбатова, его сына, певчих (!), денщиков и дворни. Суммарно за три года на эти цели двинское земство издержало 1100 руб. 2 алтына и 5,5 деньги наличными и «харчевыми припасами». К этой статье, видимо, следует прибавить следующую за ней: расход на продовольствие для «вице ж губернатора камиса- ром, дьяком, подьячим» общей суммой 900 руб. 17 алтын 4 деньги. Вероятно, речь идет о штате личной канцелярии Курбатова Личные, или походные, канцелярии имелись у ряда губернаторов
первых петровских губерний: ингерманландского/санкт-петербург-
ского (кн. А.Д. Меншикова), казанского (П.М. Апраксина), сибирского (кн. М.П. Гагарина). Наличие таких канцелярий было обусловлено обширностью управляемых ими территорий и частыми разъездами; личные канцелярии позволяли поддерживать оперативную связь со «стационарными» губернскими структурами., поскольку расходы на обеспечение различных губернских чинов, в том числе сотрудников губернской канцелярии, означены далее. Это две укрупненные рубрики, в одной из которых сгруппированы в качестве адресатов подношений три комиссара, провиантмейстер и подьячие губернской канцелярии, а также расходы на оплату их проживания («за постой дворов») и покупку свечей, труда работников, «которые работали на дворех началных людей» и возку льда в погребы «на губернаторской, на дьяческие и на подьяческие дворы». Неожиданно в этой рубрике возникает расход на оплату работным людям, которые работали «на дворе светлейшего князя», т. е. А.Д. Меншикова (всего на 972 руб. 23 алтына 4,5 деньги). В другой зафиксированы траты на содержание местного фиска- литета (обер-фискала и двух фискалов), сторожей и посыльных губернской канцелярии и вообще посыльных, направляемых по некоторым казенным надобностям от губернии (общим итогом на 140 руб. 18 алтын 5 денег). Следующая рубрика содержит информацию о «приносах» правящим архиереям (архиепископам Рафаилу и сменившему его в 1713 г. Варнаве), архимандриту и братии Соловецкого монастыря и старшим офицерам архангелогородского гарнизона (общим итогом на 422 руб. 27 алтын 1 деньгу). Специфическим выглядит мирской расход на содержание кречет- ного промысла, обеспечивавшего ловчими птицами царский двор. Общая сумма расхода по этой статье несколько превышает сумму трехлетнего содержания А.А. Курбатова с сыном и их людей, составляя 1188 руб. 19 алтын 2 деньги. Следующая укрупненная рубрика фиксирует расход на содержание «приезжим» - всякого рода командированным в губернию представителям центральных учреждений и отдельных сановников (кн. А.Д. Меншикова, фельдмаршала Б.П. Шереметева, кн. П.А. Голицына) на общую сумму 305 руб. 20 алтын 1 деньга. И завершает табель самая обширная статья расходов на мирские нужды, преимущественно на содержание органов и служителей мирского самоуправления, ремонт земских строений и мостовых, траты, связанные с отправлением обязательных натуральных повинностей (вроде сопровождения рекрутов), и т. п.
Бурмистров Семена Дудина и Ивана Ушакова дважды вызывали в Петербург для дачи показаний. Первый раз в 1715 г., в канцелярию кн. М.И. Волконского, в связи с расследованием по делу А.А. Курбатова. Второй раз в 1716 г., в канцелярию кн. В.В. Долгорукова, уже по расследованию злоупотреблений самого Волконского. Оба бурмистра, вынужденные за свой счет и подолгу проживать в столице, недоумевали, зачем их там держат - ведь они дали показания в первый приезд, причем, вероятно, эта процедура не заняла много времени. Они обратились с челобитной в канцелярию Г.И. Кошелева с просьбой отпустить их домой, поскольку за обе поездки они «испрожились, а впредь им пити и есть нечего» РГАДА. Ф. 340. Оп. 1, ч. 1. Д. 70. Л. 3.. Не исключено, что земских выборных беспокоила возможная перспектива быть затянутыми в трясину следственных процедур или, чего доброго, оказаться среди обвиняемых. Поэтому одним из лейтмотивов их показаний и челобитных стало уверение в том, что все «почестные подносы» они носили «по прежнему обыкновению и по мирским приговорам... и в том от мирских людей никакова спору и челобитья на них нет и не бывало» Там же. Л. 2 об..
Следует заметить, что представленная выше табель зафиксировала отнюдь не одни лишь «почестные подносы». Даже из обзора ее укрупненных рубрик видно, что значительная, если не большая часть расходных статей двинского земства была направлена на финансирование разнообразных государственных потребностей; даже расходы на собственно мирские нужды обеспечивали содержание различных коронных агентов и отправление натуральных повинностей. Все это традиционно составляло расходную часть мирских бюджетов вообще и посадских в частности, что в свое время детально описал и проанализировал А.А. Кизеветтер Кизеветтер А.А. Посадская община в России XVIII ст. М.: Университетская тип., 1903. С. 537-569.. Можно сказать, что в условиях петровской мобилизационной системы фиска губернский аппарат просто не мог бы функционировать без активной и постоянной финансовой поддержки земского самоуправления. Отчего же земские двинские бурмистры делали акцент именно на «почестных подносах», оправдываясь именно за них?
Очевидно, что этот смысловой акцент в их текстах был задан самим следствием. Кн. Волконского в разбирательстве дела А.А. Курбатова не интересовали земские расходы вообще, равно как и степень их законности или незаконности. Ему важно было уличить Курбатова в том, что он обогащался за счет посадских тяглецов, а Г.И. Кошелева, в первую очередь, возможные процессуальные нарушения предшественника. В этом и состояла специфика коммуникационной ситуации, то взаимное непонимание, которое возникло между следователями и двинскими бурмистрами.