Несомненно, стороны говорили на разных языках. Ключевым моментом здесь являлось различие в квалификации земских расходов. С точки зрения мирских выборных, показанные расходы были обычными, освященными вековой практикой и абсолютно легитимными. Как справедливо писал А.А. Кизеветтер, «...посадский мир был свободен в распоряжении собираемыми суммами в отношении порядка их сбора и перечисления поступлений по одному сбору за счет другого» Там же. С. 569.. На это обстоятельство ссылались и двинские земские бурмистры Дудин и Ушаков, резонно заявляя, что «те вышеписанные росходы держали по мирским приговорам и по прежнему издревле обыкновению» РГАДА. Ф. 340. Оп. 1, ч. 1. Д. 70. Л. 13.. В этой фразе, записанной в канцелярии Кошелева со слов бурмистров, ясно указано на два источника правомочности их действий: старину и мирской приговор. Ссылка на старину являлась одной из древнейших норм обычного права, основанием возникновения права собственности (давность), способом доказательства прав, в том числе на распоряжение имуществом. Мирской приговор, особенно письменный приговор уездного земского съезда, подкрепленный рукоприложениями всех мирских уполномоченных - старост, сотских, выборных людей, или посыльщиков, как называли этих делегатов на Русском Севере, являлся высшим актом всеуездного мира Богословский М. Земское самоуправление на Русском Севере в XVII в. М., 1909. Т. 1. С. 229.. Копию такого приговора, дававшего земскому бурмистру широкие полномочия по распоряжению мирской кассой, представил в канцелярию Кошелева Семен Дудин РГАДА. Ф. 340. Оп. 1, ч. 1. Д. 70. Л. 10-10 об.. На наличие такой же «скаски», то есть уездного приговора «за руками мирских людей», указал Иван Ушаков, пояснив, что она «на земском дворе осталась» (в Архангелогородской земской избе) Там же. Л. 13.. Примечательно, что легитимность мирских приговоров традиционно признавалась и государством, но в разбираемом нами прецеденте коронные агенты - следователи, не оспаривая в целом земских актов и не выдвигая обвинений против самих бурмистров, все-таки усмотрели в самом факте подношений денег и продуктов А.А. Курбатову и его окружению криминал. На чем же основывалась такая квалификация действия?
Судя по всему, следствие (и в первую очередь кн. М.И. Волконский) стремилось подвести Курбатова под обвинение взимания так называемых неуказных сборов. Понятие «неуказные сборы» и связанное с ним понятие «необычные росходы» («ненужные рос- ходы») появились в делопроизводственном языке отечественных канцелярий в самые острые годы финансовых затруднений казны. Правовая основа для пресечения «ненужных росходов» была заложена сенатским указом от 13 апреля 1711 г., написанного в развитие так называемых Высочайших пунктов от 2 марта 1711 г., в частности п. 2, касавшегося надзора за государственными расходами. В нем шла речь о проведении ревизии губернских расходов за 1710 г. в целях выявления «ненужных и напрасных расходов» и о принятии мер, не допускавших таковые впредь. Но касался этот указ контроля за окладными и неокладными сборами, то есть за расходованием средств, поступающих от сбора налогов и платежей ПСЗ. Т. 4. № 2362.. В фискальной неразберихе Петровского царствования местные власти могли по своей инициативе, без санкции центра налагать на податное население дополнительные сборы под видом казенных платежей как для собственного обогащения, так и для содержания управленческого аппарата. Отсюда исходили попытки высшей и центральной власти пресечь подобные «неуказные сборы», которые подрывали платежеспособность тягла и выводили средства из казенного оборота. Законодательно эти попытки были оформлены лишь в 1720 г., когда на свет появился именной указ (от 10 февраля), повелевавший объявлять о сборе тех или иных податей только посредством печатных указов, «чтоб всяк о тех зборех подлинно был сведом и никому б нельзя было прибавить или убавить» Там же. Т. 6. № 3515.. Но, разумеется, в рассматриваемый нами период подобной ясности законодательство не предоставляло. Для ситуации 1716 г. мог быть актуален другой указ - от 24 декабря 1714 г., касавшийся «повреждения государственного интереса», провозглашавший, «дабы не дерзали никаких посулов казенных и с народа брать торгом, подрядом и прочими вымыслы, какого б звания оные и манера ни были, ни своим, ни посторонним лицем, кроме жалованья, тако ж от дел...» Там же. Т. 5. № 2871.. Но, строго говоря, речь в нем шла именно о посулах, т. е. взятках - частных подношениях должностным лицам, побуждающим их к противоправным действиям в пользу взяткодателей, или поборов, связанных с вымогательством подношений, и о запрете кормлений «от дел», а не о «почестях» («честных приносах») О тонких различиях между многочисленными понятиями, маркировавшими различные формы частных вознаграждений должностных лиц в Петровскую эпоху см.: [Редин 2019, с. 139-209].. Последние не были криминализированы в то время, в отличие от посулов; государство смотрело на «почестные приношения» сквозь пальцы как на давнюю традицию кормлений, не легализуя таковые, но и не особо пресекая. Грань между посулом и «почестью» была очень тонка, законодательно неопределенна, и признание «почести» криминальным посулом, или взяткой, зависело от конкретной ситуации. Даже те из администраторов, которые сами возглавляли следственные органы, преследовавшие казнокрадов, вроде упоминавшегося кн. В.В. Долгорукова, не видели греха в получении «почестей». В одном из писем кабинет-секретарю А.В. Макарову (от 14 января 1718 г.) князь Василий высказался на этот счет вполне определенно.
«Изволь милостиво разсудить, - писал князь, - хотя б кто меня в чем и подарил, а бес повреждения интересу государственного, мне кажетца, всякой в своем добре волен. Как я людей дарил, так и меня даривали, и впредь то будет» РГВИА. Ф. 2583. Оп. 1. Кн. 24. Л. 335-335 об.. Такого же мнения придерживались и тяглецы, готовые приносить «корм» чиновникам в рамках устоявшейся традиции и восстававшие против только в тех случаях, когда начальство превышало некий «порог дозволенного», вымогая дополнительную мзду сверх того, что был готов платить мир. Наши бурмистры прекрасно чувствовали грань этого дозволенного и, очевидно, были знакомы с понятием «повреждения государственного интереса», когда писали следователю Г.И. Кошелеву, что в случае с Курбатовым «спору... о тех вышеписанных росходех от мирских людей и ни от кого нет, для того, что оным живут из мирских зборов повсягодно, а не из интересов царского величества., и живут те росходы у них издревле» РГАДА. Ф. 340. Оп. 1, ч. 1. Д. 70. Л. 15 об..
В этой фразе ее авторы подчеркивали еще одну важную деталь: все зафиксированные в табели (и, соответственно, в расходных книгах) выплаты и «приносы» делались из мирских денег не в ущерб тем налогам и платежам, которые Двинские посады несли отдельно. Земские бурмистры очень осторожно, мы бы сказали корректно, давали понять следователям разницу между государевыми и мирскими деньгами, тратить которые они могли в соответствии с земским приговором совершенно свободно. Этот аргумент делал несостоятельными попытки обвинить А.А. Курбатова во взяточничестве, или «лихоимании», даже опираясь на нормы указов 1711 и 1714 гг. Он не вымогал себе и своим людям «корма». Он не присваивал (в данной ситуации) казенных средств и не предоставлял за посулы никаких преференций бурмистрам на совершение каких-либо противоправных действий. Следствию оставалось лишь просто на свое усмотрение переквалифицировать получение Курбатовым «почестных подносов» во взятку, не принимая в расчет решений всеуездного земского съезда и свободно толкуя расплывчатые нормы существовавшего на тот момент законодательства, что было вполне обычной практикой в аналогичных ситуациях эпохи. Характерно, что при этом - подчеркну еще раз - обвинений против самих бурмистров в их «приносах» выдвинуто не было и в конце концов их отпустили домой. Внимание Г.И. Кошелева переключилось на кн. М.И. Волконского, в действиях которого полковник усмотрел ряд упущений, и дальнейшее развитие следствия по расследованию эпизода о «по- честных подносах» пошло уже без свидетельств мирских выборных.
Приведенный эпизод демонстрирует культурные и языковые различия в диалоге представителей двинского земства и следователей. Для земских бурмистров слова «издревле», «почестные подносы», «мирской приговор» являлись не только и даже не столько юридическими понятиями, сколько символами; они, пользуясь сегодняшними терминами, несли семиотическое значение и одновременно отражали их обычную, повседневную практику, которая повторялась из раза в раз «повсягодно» с незапамятных времен24. Ни Дудину с Ушаковым, ни уполномочившим их посадским выборным, в сущности, не надо было никаких других слов или аргументов. Символическая суть устойчиво употребляемых слов, на основе которых держалась сама структура общинного языка, не требовала обращения к пунктам артикулов и указов, этих лексических кодов нового времени, не проникавших в толщу мирских отношений и в общем-то чуждых им, избыточных по существу. Тексты показаний/объяснений земских бурмистров и выборных людей, составивших свой приговор, - это отточенная и структурированная речь субъекта общественных отношений25, которую понимал и принимал в допетровскую пору другой субъект - официальная государственная власть. В их текстах - и это важно подчеркнуть - не было ни намека на поддержку обвиняемого А.А. Курбатова, поскольку они были не об этом, а об обычности и легитимности действий С. Дудина и И. Ушакова как представителей воли коллективного субъекта: мира-общины. В этот смысловой и символический контекст органично вписывались расходы на «почестные подносы». Их обыденность и законность традиционно признавались государством в допетровскую эпоху и в ранние годы единодержавного правления Петра [Енин 2000, с. 306, 310], поэтому земские бурмистры имели полное основание недоумевать по Ср.: «Согласно основному тезису лингвокультурологии, язык осуществляет семиотизацию культурных смыслов, берущих начало в глубине веков, но когнитивно релевантных современному языковому сознанию. <...> На знаки языка и культуры, служащие проводниками в национальное мировидение, ориентируется обыденное сознание; они являются своего рода формами объяснения действительности, с ними связаны программы деятельности и поведения, культурные прескрипции» [Бартминьски, Бе- резович, Вепрева 2021, с. 1397]. Об устойчивых формулах и оборотах, составлявших речевую структуру земских актов Русского Севера XVII в., см.: [Швейковская 2012, с. 251-290]. поводу интересов следствия к этой статье расходов, неотделимых в их представлениях от земских расходов вообще.
В иной речевой манере был представлен текст следственных документов. Их язык еще неустойчив ни с нормативно-юридической, ни с семиотической позиций. Интенционно опираясь на немногочисленные и слабо проработанные законодательные акты (не упоминая их напрямую), следователи старались поменять цель коммуникативной ситуации О значении цели как элемента структуры коммуникативной ситуации см.: [Беликов, Крысин 2001, с. 40-43].. Не выдвигая обвинений против земства и в целом не оспаривая их прав на распоряжение мирскими деньгами, они подменяли аксиологию понятия «почестные подносы», криминализируя его, придавая негативную коннотацию, при этом не отказываясь от употребления самого понятия (не маркируя его относительно новым термином «взятка» или старым термином «посул»). Более того, если первая следственная канцелярия кн. М.И. Волконского преследовала цель вменить получение «почестных подносов» как незаконных А.А. Курбатову, то следственная канцелярия Г.И. Кошелева совершала новую смену цели: найдя в действиях предшественника неточности в снятых показаниях (в частности, небрежно составленную сводную табель земских расходов, обнаружившую неправильный подсчет общих сумм) и процедурные нарушения в их оформлении, они обращали показания земских бурмистров против кн. Волконского. Использование устойчивого термина «почестные подносы» с одновременной заменой его семиотического статуса при одновременном неиспользовании иных, новых терминов свидетельствует, кроме прочего, о переходном характере языка повседневных практик ранней петровской бюрократии, в том числе - представителей органов следствия, не выработавшем еще собственной языковой системы.
Этот своеобразный диалог, рожденный в переходной ситуации петровских преобразований, дает, как представляется, еще один пример коммуникативного диссонанса, непонимания сторон, говоривших о разном на разных языках. В конечном итоге каждый из участников диалога остался при своем. Земские бурмистры отстояли свою позицию, отделавшись лишь расходами на длительное и, с их точки зрения, неоправданное проживание в столице, а следствие с помощью смены цели коммуникативной ситуации добилось и дополнительного пункта обвинения А.А. Курбатова («почестные подносы» все-таки вошли в состав окончательного заключения), и существенного пункта обвинения неправомочных действий кн. М.И. Волконского (частичной фальсификации дела против Курбатова [Серов, Федоров 2019, с. 68]).
Литература
1. Агеева 2006 - Агеева О.Г. Европеизация русского двора, 1700-1796 гг. М.: ИРИ РАН, 2006. 264 с.
2. Акельев 2022 - АкельевЕ.В. Русский Мисопогон: Петр I, брадобритие и десять миллионов «московитов». М.: Новое литературное обозрение, 2022. 624 с.
3. Бартминьски, Березович, Вепрева 2021 - Взаимодействие языка и культуры в исследовательском поле: границы и перспективы / Е. Бартминьски, Е. Березович, И. Вепрева, М. Ковшова, А. Шмелев // Quaestio Rossica. Т. 9. 2021. № 4. С. 1389-1408. DOI 10.15826/qr.2021.4.645
4. Беликов, Крысин 2001 - Беликов В.И, Крысин Л.П. Социолингвистика. М.: РГГУ, 2001. 316 с.
5. Белякова 2011 - Белякова Е.В. Издание Кормчей книги и проблема смены культурной ориентации // Российская история. 2011. № 4. С. 103-113.
6. Бескровный 1958 - Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XVIII в. М.: Военное изд-во Министерства обороны Союза ССР, 1958. 645 с.
7. Валлерстайн 2003 - Валлерстайн И. После либерализма. М.: Едиториал УРСС, 2003. 256 с.
8. Гурвич 1915 - Гурвич ГД. «Правда воли монаршей» Феофана Прокоповича и ее западноевропейские источники. Юрьев: Тип. К. Маттисена, 1915. X, 112 с.
9. Енин 2000 - Енин Г.П. Воеводское кормление в России в XVII в.: содержание населением уезда государственного органа власти. СПб.: Изд-во РНБ, 2000. 351 с.
10. Живов 2004 - Живов В. Из церковной истории времен Петра Великого: исследования и материалы. М.: Новое литературное обозрение, 2004. 360 с.
11. Журавель 2022 - Журавель О. Искусство проповеди Андрея Денисова: риторические стратегии и приемы // Quaestio Rossica. 2022. Т. 10. № 4. С. 1377-1393. DOI 15826/qr. 2022. 4.735
12. Лаппо-Данилевский 2005 - Лаппо-Данилевский А.С. История политических идей в России в XVIII в. в связи с общим ходом развития ее культуры и политики / Предисл. М.Ю. Сорокиной; подгот. текста М.Ю. Сорокиной при участии К.Ю. Лаппо-Данилевского. Кёльн, 2005. XXXII, 462 с.
13. Лотман 2000 - Лотман Ю.М. Очерки по истории русской культуры XVIII - начала XIX в. // Из истории русской культуры. Т. 4: XVIII - начало XIX в. 2-е изд. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 13-348.
14. Письма и бумаги 2023 - Письма и бумаги прибыльщика Алексея Курбатова (17001720-е годы) / Науч. ред. Д. Серов, А. Видничук, А. Жуковская, И. Федюкин; подгот. текстов Д. Серов, А. Видничук; вступ. ст. Д. Серов, А. Жуковская. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2023. 535 с.
15. Покровский 1974 - Покровский Н.Н. Антифеодальный протест урало-сибирских крестьян-старообрядцев в XVIII в. Новосибирск: Наука, 1974. 394 с.
16. Просина 1969 - Просина А.Б. Апология абсолютизма в учении Феофана Прокоповича о государстве и праве // Вестник Московского ун-та. Серия 11: Право. 1969. № 2. С. 52-59.
17. Редин 2019 - Редин Д.А. Этюды по русской истории Нового времени (административный и социальный аспекты). Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2019. 284 с.