Статья по теме:
Концепт «Острой силы» в исследованиях внешнеполитических стратегий
Е.А. Волкова, Л.В. Лукина, Воронежский государственный технический университет
Ю.И. Лаптева, Воронежский государственный университет
Аннотация
В статье рассматривается развитие «тактильной метафоры», используемой для описания внешнеполитических стратегий государств. Авторы анализируют понятие sharp power, в различных источниках переводимое и как «острая», и как «резкая» сила, и приходят к выводу о том, что сложившаяся практика его использования говорит о значительно большей, по сравнению с концептом «мягкой силы», идеологизации и политической ангажированности.
Ключевые слова: «мягкая сила», «острая сила», авторитарный ренессанс, демократическая рецессия.
Abstract
This paper examines development of a «tactile metaphor» used to characterize the state's foreign policy strategies. The author analyzes the concept of «sharp power» and concludes that the prevailing practice of its use testifies much greater ideologization of the term, compared with the concept of «soft power».
Кеу words: soft power, sharp power, authoritarian resurgence, democratic recession.
Сформулированный Дж. Наем концепт «мягкой силы» с момента своего появления в начале 1990-х гг. приобрел широкую популярность. Воспринятый исследователями и политиками, он стал частью дискурса о власти, выйдя за пределы сферы международных отношений. При этом вопрос о том, следует ли считать введенное исследователем понятие научным термином, остается дискуссионным и обсуждается исследователями в разных странах [1]. Также дискуссионным является вопрос об уточнении его содержания, причем зачастую источником разногласий является характер использования концепта в языке практической политики, т.е. его идеологизация [2, с. 15].
В настоящее время происходит дальнейшее развитие «тактильной метафоры», используемой для описания внешнеполитических стратегий государств. Появившееся относительно недавно понятие sharp power, в различных источниках переводимое и как «острая», и как «резкая» сила, уже привлекает внимание исследователей [3]. Если концепт «мягкой силы» вызывал критику как противоречивый, то новое понятие также побуждает многочисленные споры: вызывает сомнение и его применимость в качестве аналитической категории, и его политическая ангажированность.
Описание «острой силы» впервые появилось в конце 2017 г. в докладе Национального фонда в поддержку демократии [4], учрежденного Конгрессом Соединенных Штатов. Сам фонд может рассматриваться как один из институтов, на которые опирается «мягкая сила» США, в то же время его деятельность неоднократно оказывалась в центре противоречий и конфликтов, связанных с дискуссиями о пределах влияния международных и иностранных институтов в отдельных государствах, в том числе в нашей стране. Кристофер Уолкер и Джессика Людвиг, авторы доклада, материалы которого впоследствии были отражены в СМИ [5] и научных журналах [6], утверждают, что активность автократий, подобных Китаю и России, направленную на увеличение международного влияния, нельзя описать, используя дихотомию «мягкой» и «жесткой» силы. Концепт «умной силы», основанной на продуманном сочетании «мягких» и «жестких» методов, также не удовлетворяет их задаче. Вместо этого они вводят понятие «острой силы», обосновывая новизну данной тактики и актуальность исходящей от ее применения угрозы.
Кристофер Уолкер констатирует, что в современном мире происходит возрождение авторитаризма. Этот процесс он описывает как одну из определяющих тенденций глобального развития. Авторитарные режимы, по его мнению, начинают оказывать формирующее воздействие на мировую политику. К. Уолкер связывает рост авторитарных тенденций с политическими процессами в таких государствах, как Венгрия, Турция, Филиппины, а наиболее влиятельными авторитарными режимами называет КНР и Россию. Их внешнеполитические цели автор напрямую связывает с намерениями навредить свободе и демократии [Ibid., p. 10], соперничая с самими демократическими принципами и стандартами.
К. Уолкер, как и другие авторы, пишущие об «острой силе», часто подчеркивают, что состояние «конца истории», т. е. торжества либерализма, так и не установилось, и сегодня мы имеем дело с возвращением истории и с подъемом авторитаризма в мире [7]. С основными движущими силами этого тревожащего западных экспертов и политиков процесса чаще всего ассоциируются набирающий силу Китай, потерявшая статус супердержавы, но от этого не менее опасная Россия [8] и Иран. Последний при этом в большей степени соответствует классическим представлениям об авторитарной угрозе - как стопроцентный антипод свободы и демократии.
Интересно, что, описывая консолидацию недемократических режимов современности, Уолкер использует отсылки к тоталитарному прошлому, например, приводя высказывания, приписываемые Сталину. Таким образом, он актуализирует угрозу современного авторитаризма в глазах своих читателей. Также, призывая западные демократии всерьез воспринять угрозу авторитаризма, он проводит параллели с межвоенным периодом, когда во многих странах демократические ценности потерпели поражение в борьбе идей [6, р. 19].
При этом в условиях глобализации демократиям гораздо труднее противостоять этому процессу, поскольку в руках автократий находятся разнообразные рычаги непрямого влияния на открытые общества, позволяющие, не вступая в прямую конфронтацию, «проникать и разрушать» демократии изнутри, воздействуя на их общественную и политическую жизнь, образование, культуру и медиа [Ibid., р. 10]. Сама принципиальная открытость демократий, крушение идеологических барьеров времен холодной войны, а также возможности информационных технологий создают новую уязвимость, охотно используемую авторитарными режимами. Кроме того, после окончания холодной войны автократии оказались в более выгодных условиях, поскольку включились в глобальную экономику, при этом отнюдь не разделяя либеральные ценности. Экономическая сфера, таким образом, с точки зрения Уолкера, также оказалась полем для распространения влияния автократий [Ibid., р. 11].
Двумя годами ранее [9] Уолкер уже писал о том, что актуальность авторитарной угрозы связана именно с использованием средств, обычно объединяемых концептом «мягкой силы» (средства массовой информации, образовательные, исследовательские и культурные программы и проекты и другие средства влияния на общественное мнение), в целях противодействия распространению демократической модели развития. При этом появление концепта и самого феномена «мягкой силы» он связывает с окончанием холодной войны. Для использования инструментов, обычно ассоциирующихся с понятием «мягкой силы», автократиями, К. Уолкер и предложил новое название - «sharp power».
Сегодня данный концепт используется для того, чтобы подчеркнуть происходящее насильственное нарушение нормальной работы института или системы в результате направленного и спланированного, рассчитанного точечного воздействия внешней силы. В качестве примера Уолкер приводит вмешательство России в электоральные процессы в западных демократиях, а также вмешательство КНР в политику Австралии и Новой Зеландии. Помимо политической сферы объектом воздействия «острой силы» становятся традиционные для «мягкой силы» поля: культура, образование, СМИ. Именно в комплексном воздействии на политическую и неполитическую сферы жизни демократических обществ Уолкер видит специфику представляемой «острой силой» угрозы.
Другая специфическая особенность заключается в преобладании манипулятивных технологий, используемых для подрыва ценностного консенсуса, составляющего основу демократии [Ibid., р. 12]. Объектом воздействия становится гражданское общество: автократии создают структуры и институты, которые, мимикрируя под характерные для демократий гражданские инициативы, встраиваются в открытые системы и целенаправленно работают над созданием привлекательного имиджа того или иного авторитарного режима, старательно камуфлируя его репрессивный и враждебный характер. В отличие от подлинно демократических гражданских инициатив, эти структуры зависят от государства, направляются им, а их действия являются частью продуманной долгосрочной политики. Используемые Уолкером характеристики методов, относимых им к арсеналу «острой силы», имеют достаточно яркую эмоциональную окраску. Методы воздействия характеризуются как изощренные и бесчестные, также подчеркивается, что воздействие «острой силы» особенно опасно тем, что вынуждает институты демократических обществ значительно отступать от демократических стандартов, например, прибегать к самоцен- зуре под давлением авторитарных государств и связанных с ними структур, заинтересованных в том, чтобы обеспечить избирательность информации на систематической основе.
Уолкер подчеркивает значение такого фактора эффективности «острой силы», как различие между открытыми и закрытыми системами. Именно открытость позволяет автократиям вторгаться в информационное пространство демократий, используя легальные по форме, но далекие от соответствия демократическим стандартам методы. Такое сочетание легальных методов и враждебных намерений позволяет характеризовать «острую силу» как отличную и от «мягкой», и от «жесткой» одновременно и рассматривать ее как самостоятельное явление.
В связи с этим различием Уолкер предлагает отойти от определения мягкой силы как любой невоенной, непринудительной силы, уточняя, что отнюдь не любые усилия по формированию позитивного имиджа можно отнести к этой категории. Он подчеркивает, что у автократий недостаточно ресурсов для того, чтобы реализовывать политику «мягкой силы», выглядеть привлекательными они могут лишь в свете тщательно отобранной информации, искажающей реальное положение дел. Кроме того, по своей природе «мягкая сила» создается при активном участии независимого от государства гражданского общества, отсутствующего в автократиях. Тем не менее, не противопоставляя «острую силу» «мягкой» в качестве полной ее противоположности, Уолкер указывает на то, что автократии, хотя и в ограниченных масштабах, могут прибегать к «мягкой силе».
Описывая ситуацию «авторитарного ренессанса», К. Уолкер ссылается на тезис одного из ведущих транзитологов Л. Даймонда о происходящей «рецессии демократии», выдвинутый им в работе 2008 г. С точки зрения Л. Даймонда, последовавшая за третьей волной демократизации «рецессия» выражается в ряде взаимосвязанных процессов [10].
Первая группа процессов - это срывы и стагнация демократического транзита (например, к этой категории процессов он относит срыв демократизации в России, усиление неопатримониальных тенденций в Турции и Аргентине, деградацию демократических институтов, недавно сформировавшихся в ряде африканских стран).
Второй тип процессов - дестабилизация демократии в ряде стран, которые Даймонд называет ко - леблющимися и стратегически важными - the Strategic Swing States (в силу значительной численности населения или же благодаря достигнутому уровню демократического развития). Интересно, что наряду с Россией, Турцией, Индией, Бразилией, Мексикой, Южной Кореей Даймонд относит к данной группе и Украину с оговоркой, что, не являясь крупной экономикой и не отличаясь значительной численностью населения, это государство обладает исключительной стратегической важностью [Ibid., р. 150]. Существующие в этих странах режимы могут быть отнесены к различным группам: либеральным или электоральным демократиям, а также к недемократическому типу. Но из двадцати семи отнесенных к стратегически важным колеблющимся странам в двадцати пяти Даймонд констатирует сокращение степени свободы (определяемое им на основании подхода, применяемого в рейтингах Freedom house).
Третий тип процессов демократической рецессии Даймонд называет возрождением авторитаризма, говоря, прежде всего, о России и Китае. При этом он подчеркивает целенаправленное использование укрепившимися автократиями инструментов «мягкой силы». В этом процессе автор видит формирование неких общих подходов, выражающихся в криминализации получения международной финансовой и технической поддержки продемократическими неправительственными организациями, создании псевдо-НКО для продвижения интересов автократии в национальном и международном масштабе, в ограничении свободы в Интернете и использовании киберпространства для контроля над обществом [Ibid., р. 152].
Четвертый тип процессов, связанных с рецессией демократии, происходит в «старых демократиях». Среди признаков демократической рецессии, затрагивающих эти страны, Даймонд выделяет внутренние и внешние. Внутренние связаны с дисфункциями в сферах демократического правления, такими как снижение темпов разработки и принятия законопроектов, затруднения при принятии бюджета, снижение доверия к правительству, сокращение явки на выборы при растущей стоимости избирательных кампаний и уменьшении прозрачности их финансирования. Эти негативные явления Даймонд иллюстрирует примерами из политической жизни США. Внешние проявления исследователь связывает со снижением способности «старых демократий» (прежде всего, речь идет также о США) продвигать демократию за рубежом. Автократии во всем мире ощущают эту слабость и используют ее для укрепления собственного влияния. Признавая, что внешний фактор был одним из ключевых в процессах демократизации «третьей волны», Л. Даймонд выражает обеспокоенность отмеченными тенденциями.
Говоря о важности внешнего фактора в процессах демократизации, рассуждая о роли выстраиваемых с помощью инструментов «мягкой силы» связей, можно также сослаться на мнение авторов фундаментальной работы, посвященной электоральному авторитаризму, С. Левитски и Л. Уэя [11]. Они определяют соревновательный авторитаризм как гражданский режим, в котором существующие формально демократические институты не являются демократическими, поскольку поле политической игры искажено в пользу инкумебентов [Ibid., р. 5]; связывают генезис этого типа режимов с окончанием холодной войны, изменившим внешнеполитическую среду существования авторитаризма. Поэтому среди факторов становления электорального авторитаризма С. Левитски и Л. Уэй особенно выделяют интенсивность политических, экономических, социальных, информационных и дипломатических связей с западными странами, чувствительность режима к демократическому давлению Запада и степень близости структур правящей партии и органов государственного управления. Связь между этими тремя факторами такова, что интенсивность связей с западными демократиями имеет решающий характер: если она достаточна, то режим с высокой степенью вероятности переживет успешную демократизацию. Если же она недостаточно высока, то решающее значение для динамики электорального авторитаризма будут иметь внутриполитические факторы.