8
Тамбовский государственный технический университет
УДК 82-312.4
Концептуальный смысл инвективных слов в романе Захара Прилепина «Обитель»
Попова Ирина Михайловна,
д. филол. н., профессор
В Романе «Обитель» [9] З. Прилепин в философско-поэтическом плане анализирует феномен Соловецкого монастыря, превращенного в первый концлагерь. Соловки, в которых идеалом было безгрешное безмолвное бытие, превратились в символ произвола новой власти, главной целью которой было подавление свободы воли человека, уничтожение русского риторического идеала путем демагогической подмены слов истины на брань. В Соловецком концлагере вместо монашеского молчания пред очами Божьими воцарилось срамословие.
Автор романа показывает, как лагерная жизнь заключенных озлобляла их, вела к безжалостному уничтожению друг друга. В сложном художественном процессе постановки и решения названной выше проблемы важную концептуальную роль играет демонстрация осквернения и мутации русских слов духовной сферы. Общеизвестно, что в стихотворении «Только русский» В.Я. Брюсов, как и многие другие русские интеллигенты, оправдывал брань и сквернословие, которые стали обычным каждодневным способом выражения мыслей и эмоций в послереволюционное время.
Поэт-символист писал в 1919 году:
«Мы пугаем. Да, мы - дики,
Тесан грубо наш народ;
Ведь века над ним владыки
Простирали тяжкий гнет, -
***
Выполняя труд тяжелый,
Загнан, голоден и наг,
Он не знал дороги в школы,
Он был чужд вселенских благ…» [Там же].
И поэт Серебряного века делал вывод, оправдывающий засилье бранных, оскорбительных, грязных, похабных слов в речи революционного народа:
«И когда в толпе шумливой,
Слышишь брань и буйный крик,
- Вникни думой терпеливой
В новый, пламенный язык.
***
Ты расслышишь в нем, что прежде
Не звучало нам вовек:
В нем теперь - простор надежде,
В нем - свободный человек.
<…>
Полюби ж в толпе вседневный Шум ее, и гул, и гам, -
Даже грубый, даже гневный,
Даже с бранью пополам!» [Там же].
Называя матерщину «пламенным языком», в котором содержатся надежда и свобода, поэт Серебряного века предлагал всем полюбить этот похабный и хульный язык, на котором внезапно заговорили практически все слои населения России. инвективный лексика прилепин духовность
Это утверждение знаменитого поэта-символиста полностью противоречит апостольскому высказыванию: «От слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься» (Мф. 12:37) [8, с. 753]. Речь человека, действительно, через слово являет скрытое в душе, показывает злобу и ненависть, обнажает скверну сердца.
Захар Прилепин в своем произведении демонстрирует это прежде всего на примере авторского отношения к инвективным словам и брутальным выражениям, используемым персонажами.
Исследователи литературы конца ХХ века подчеркивали, что обсценная лексика в качестве основного средства брутальной поэтики выполняла в постмодернистской русской литературе в основном четыре функции:
1) функцию сексуально-эротическую;
2) функцию выражения распада личности;
3) функцию обеспечения «сюжетного слома»;
4) функцию передачи всепобеждающей жизненной энергии [2, с. 57].
Первая и четвертая функции быстро утратили свое значение в неореалистической литературе, к которой по праву относит себя Захар Прилепин.
Вторая функция остается очень актуальной для литературы ХХ - начала XXI веков, как постмодернистской, так и неореалистической. Захар Прилепин широко использует функцию выражения распада личности, представленную практически во всех его ранних рассказах и повестях.
Например, писатель много внимания уделяет детскому мату, обсценной лексике, звучащей из уст младенцев под влиянием взрослых.
Автор романа, по нашему убеждению, присоединился бы к мнению Епископа Митрофана, писавшего: «Не секрет, что мат в России в прошедшем XX веке обрел статус чуть ли не национального достояния, пытаясь утвердиться как неотъемлемый признак самоидентичности русского народа» [5, с. 3].
Захар Прилепин поднял важный нравственный вопрос: почему русский народ перешел от нормальной речи к словесной скверне.
В романе «Обитель» обсценная лексика сама по себе отсутствует, но она постоянно характеризуется автором-повествователем, протагонистом и некоторыми другими персонажами, выполняя различные художественные функции, среди которых преобладают функции: выражения авторской позиции; характеристики образов; функции разоблачения лжи и демагогии; а также показа духовной деградации общества в целом. Иногда эти функции накладываются одна на другую.
Так, функция выражения авторской позиции присутствует одновременно в оценке Кучеравы главным героем произведения - Артемом Горяиновым, который был поражен тем, что ротный Кучерава матерился «не стыдясь монастырских стен, дурно, к тому же путая падежи - не “…твою мать”, а отчего то “…твоей матери”, - выругался» [9, с. 19].
Злобный, жестокий, всегда грязный, дурно пахнущий, ротный Кучерава напоминал Артему Горяинову беса. Он всегда был с красными глазами, как будто с перепою, чем сходство с бесом усиливалось.
Автор подчеркивал варварство Кучеравы, называя его «ящером» [Там же, с. 42]. «Традиционная малоумная матерщина» у Кучеравы, по словам повествователя, делала его речь собачьей брехней [Там же, с. 19].
Владыка Иоанн первым по важности искоренения называет именно «грех злохуления»: «Не одни невинные здесь собрались <…> У одного - злохулительные слова, у другого - воровские бредни, у третьего - иная великоважная ошибка» [Там же, с. 145].
А по словам повествователя, в Соловецком концлагере: «Матерщина сыпалась из человека, как очистки, обрезки и шелуха из мусорного мешка» [Там же, с. 486]. Студенты ругались «небоскребным матом» [Там же, с. 212]. Самое страшное для повествователя было то, что женщины «матерятся хуже мужичья» [Там же, с. 378], теряя свою материнскую честь.
«Ампутированные души» были у всех уголовников, потому что у них вместо души - «дуля, и эта дуля ухмыляется и показывает грязный язык» [Там же, с. 423], - говорит питерский поэт Афанасьев.
Повествователь многократно подчеркивал, что матерная брань всегда сопровождала расстрелы заключенных, поскольку агрессия увеличивается под воздействием срамословия. Так Горшков, когда расстреливал себе подобных, «просто выложил свои матерные запасы, ругаясь гадко, обильно, натужно» [Там же, с. 662].
Владыка Иоанн уверен, что «произнося надутое пустословие», люди уловляются в плотские похоти и развращают тех, «которые едва отстали от находящихся в заблуждении» [Там же, с. 443-444].
Мат действительно выступает в романе «Обитель» как средство кощунства, бесовская сила. И это понимают повествователь, протагонист и верующие люди, а большинство не понимает его гибельности. «Мат с духовной точки зрения - это есть антимолитва.
Через матерные слова происходит поклонение “князю тьмы” и, как следствие, человек отступает от Бога. При этом человек, конечно же, чувствует эту черную энергию, и она его возбуждает» [5, с. 6].
В Толковом словаре живого великорусского языка Владимира Даля сквернословие определяется как «мерзость, гадость, пакость, все гнусное, противное, отвратительное, непотребное, что мерзит плотски и духовно» [3, с. 592].
Расшифровывает смысл мата как деяния бесов и такой персонаж, как батюшка Зиновий: «Бесы болтливы <…> Бесы в уши твердят, Бог показывает. Большаки деятельны, злобны, неумолчны» [9, с. 597].
В поэме «Великий инквизитор» из романа «Братья Карамазовы» Ф. М. Достоевский подчеркнул, что «природа человеческая не выносит богохульства и, в конце концов, сама же всегда и мстит за него» [4, с. 234]. И это доказывается в романе «Обитель» на судьбах героев.
Так, протагонист Артем Горяинов, хотя и сам никогда не матерился, но постоянно кощунствовал, отказываясь от духовной помощи владыки Иоанна, называя священника, не хотевшего осквернить алтарь в церкви - «дураком». Герой не хотел признать свои грехи, уничтожив фреску с иконой святого, издевается над ближними, называя их человеческой скотиной.
В результате герой практически сходит с ума, а в конце романа его настигает внезапная смерть: нелепая внешне, на самом деле ставшая возмездием за убитого им отца.
Насильственной смертью погибают Кучерава и другие кощунники: Крапин, Бурцев, Мезерницкий и многие персонажи, которые не верили ни во что и ненавидели таких же, как они сами, обиженных людей, безжалостно их унижая и уничтожая морально и физически.
К сквернословию в романе «Обитель» приравнивается и «новояз» - те выражения, с помощью которых власти обманывают народ, разводя демагогию.
Так, бывший белогвардеец Василий Петрович Вершилин уверяет, что большевики - это варвары, которые изъясняются на неведомом нормальному человеку наречии, наподобие мата, но еще отвратительнее: «Своровали всё - страну, свободу, Бога… Теперь ещё и язык воруют - у меня в голове навалены эти слова, торчат углами… “Проклятьем заклеймённый” - это что? Опера из жизни индейцев? “Диктатура пролетариата” - это как? Что за воляпюк? Вы знаете смысл этих ругательств? <…> За что нас одарили этой уродской речью?» [9, с. 392].
В «Словаре русской ментальности» отмечено, что срамословие - это грубые выражения мата, в отличие от кощунства не затрагивают святынь, однако воспринимаются как скверность, поскольку это «неприличные слова и выражения, предназначенные для выхода накопившейся злости, отвращения или стойкости неприязни» [6, с. 246]. Но для Захара Прилепина нет такой разницы, поскольку брань лжива и пакостна, унижает человека как творение Божие.
Именно так понимает в романе «Обитель» греховный язык и отец Зиновий: «Согрешаем поминанием имени Божия всуе… грязной, матерной бранью» [9, с. 562]. Вспоминаются слова Апостола Петра о гибельности для души срамословия: «Они, злословя то, чего не понимают, в растлении своем истребятся» [8, с. 443].
Прилепин показывает, что мат ведет ко всеобщей агрессии и жестокой ненависти ко всем и вся. В «Обители», например, «мелкого мужичка, которого никто не знал, как зовут, материли теперь все подряд» [9, с. 76].
Один только глубоко верующий владыка Иоанн реагирует на ругательства, как нормальный человек, «печально и болезненно, как будто его больно толкнули в грудь» [Там же, с. 161].
Он сохранил в своем сердце любовь, жалость и сочувствие ко всем людям и погиб сам, спасая других не только физически, но и духовно, приведя практически всех штрафников в изоляторе на Секирке к покаянию и причастию, спасая их души для вечной жизни.
Реакция персонажа на мат, таким образом, является для писателя индикатором состояния души человека, показателем уровня его низкой духовности. Функцию, которую выполняет сквернословие в романе «Обитель», можно отнести к характеристике персонажей с духовно-аксиологической позиции.
В романе инвективная лексика используется как подмена смысла слов духовной сферы с целью стирания границ между добром и злом. Артем, по сути, занимается словоблудием, когда говорит или пишет неправду. Например, «Спорт - это очищение духа, столь же важное, как труд <…> Спорт - это руки сильных, поддерживающие и ведущие слабых» [Там же, с. 213]. А сам герой только что до полусмерти избил слабого - спортсмена «Белесова» и даже не поднял его [Там же, с. 211].
Желая стать «громокипящим» агитатором и добиться расположения Эйхманиса, протагонист делает то же самое, что большевики: распространяет демагогию, заявляет, что монастырь был всегда «живодерней» [Там же, с. 266], а теперь это фабрика по исправлению людей. Обсценные выражения делают людей дебилами, не способными на нормальное мышление.
«Ублюдочный язык» был на самом деле своеобразной защитой, «анестезией» от голоса совести. Даже уголовный мир ввел запрет на матерщину, охраняя «чистоту» жизни «по понятиям», что говорит о страшных пределах деградации речи человека, отдавшегося во власть сквернословия [5, с. 12].
Священник Зиновий, несущий в Соловецком концлагере подвиг юродства, старается объяснить заключенным, как переворачиваются в их головах все истинные смыслы: «Как всё правильно устроено в человеческом букваре <…> Переставь во всём букваре одну, всего единственную буквицу местами - и речь превратится в тарабарщину.
Так и сознание человеческое. Оно хрупко! Человек думает, что он думает, - а он даже не в состоянии постичь своё сознание. И вот он, не умеющий разобраться со своим сознанием, рискует думать и объяснять Бога. А Богу можно только внимать.
Перемени местом в сознании человека одну букву - и при внешней благообразности этого человека скоро станет видно, что у него путаница и ад во всех понятиях.
Вот так и большевики, - переходя на шёпот, продолжал батюшка. - Перепутали все буквы, и стали мы без ума. Вроде бы те же дела, и всё те же мытарства, а всмотреться если - сразу видно, что глаза мы носим задом наперёд и уши вывернуты внутрь» [9, с. 158].