Материал: Корнилова Е. Н. Риторика искусство убеждать. Своеобразие публицистики античной эпохи. М. Издво урао, 1998. 208 с. Аннотация

¹² См. комментарии А.Ф.Лосева к диалогу "Софист" // Платон. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. С. 488 и сл.
¹³ Основной тезис риторского скептицизма был сформулирован Горгием в несохранившемся сочинении "О не сущем", в котором доказывалось, что суще­го нет, а если оно и было, то осталось бы непознаваемым.
¹⁴ Лосев А.Ф. Комментарии к диалогу "Софист".
¹⁵ Гегель. Соч. М., 1932. Т. 10. С. 217.
¹⁶ Stahl F.J. Die Philosophic des Rechts. Bd. I. Geschichte der Rechtsphilosophie. 5 Aufl. Tubingen, 1879. S. 17.
¹⁷ 

Диатриба — в античной литературе жанровая форма философско-моралистического "увещания" или "обличения", имитирующего живые интона­ции устной беседы. Как отмечает С.С.Аверинцев в книге "Поэтика ранневизан-тийской литературы", "техника диатрибы предполагала имитацию диалога, когда говорящий "передразнивал" своего воображаемого оппонента, а затем отвечал на его вопросы и возражения" (С. 303). О теоретических аспектах проблемы см. Бахтин ММ. Из предыстории романного слова // Бахтин ММ, Вопросы литературы и эстетики. Исследования разных лет. М., 1975. С. 408—446).

Риторическое учение Аристотеля (384 — 322 гг. до н.э.)
По большей части приятно также учиться и изумляться, потому что в изумлении уже заключается желание [познания], так что предмет восхищения вскоре делается предме­том желания, а познавать, значит следовать закону природы.

Аристотель. Риторика, II, 12, 1371 а 32—34

 

Современник Демосфена Аристотель Стагирит подвел итог развитиюклассического греческого красноречия в трактате "Об искусстве риторики", или "Риторика", написанном около 330 г. до н.э. В отличие от предшествующих со­фистических руководств, к примеру техне Корака и Тисия, постро­енных по принципу хрестоматий, где лучшие образцы риторическо­го искусства предназначались для заучивания неофитами, Аристо­тель создал стройное теоретическое учение о принципах достиже­ния прекрасного в области словесного творчества. "Предшественники Аристотеля, от Пиндара до Платона, выявляли изобразительные средства и приемы, которыми пользуется писа­тель, устанавливали общие принципы, которыми он должен руково­дствоваться, и создавали учение о правильности или норме словес­ного искусства. Однако там, где надо было показать, как именно, должно выглядеть художественное произведение, они решали во­прос эмпирически, т.е. сочиняли что-либо и говорили читателю: "надо писать вот так". С подобной инструктивной целью составлен, например, "Бусирис" Исократа. Аристотель поднялся на голову вы­ше своих предшественников; он не только учел о обобщил сделан­ные ими наблюдения, но и предложил формулу сущности поэтиче­ского жанра и свод требований, которым должны удовлетворять разные аспекты поэтического произведения"

¹. Оба трактата Аристо­теля "Поэтика" и "Риторика" составляли целостное учение об иде­альной норме словесного выражения (только в "Поэтике" Аристо­тель больше внимания уделял поэтическим, "художественным" жанрам — эпосу и трагедии, а в "Риторике" обратился непосредст­венно к теории аттической прозы — опыту ораторского искусства, накопленного в течение полутора столетий практикой греческой ри­торики).

В противовес своему учителю Платону, который возмущался ловкостью ораторов, умевших убеждать в чем угодно без подлинно­го знания сути, Аристотель настаивал на естественной убедитель­ности истины, а в ораторском искусстве видел способ сделать эту истину наиболее очевидной большинству людей: "...люди от приро­ды в достаточной мере способны к нахождению истины и по боль­шей части находят ее... Риторика полезна, потому что истина и справедливость по своей природе сильнее своих противоположно­стей, а если решения постановляются не должным образом, то ис­тина и справедливость необходимо побеждаются своими противопо­ложностями, что достойно порицания" (Rhetor., I, 1, 1355 а, 15—23). В послеплатоновское время "ложность" досократовской риторики — общее место, и Аристотель лишь мельком упомянет о "коварстве софистики" (I, 1, 1354 b 28). Софистика для Аристотеля — прой­денный, хотя и еще очень значимый этап в истории "всего, что ка­сается мыслительной способности" (И, 26, 1403 а). Она была той теоретической базой, на которой пышным цветом расцвело красно­речие родоначальников греческой прозы; их опыт анализирует уче­ный, чтобы описать способы создания прекрасного, дарующего наи­высшее духовное наслаждение.

Корни наслаждения, даваемого красноречием слушателю, лежат, по Аристотелю, не в чувственном удовольствии, получаемом от сло­весной игры оратора, а в удовлетворении познавательных и интел­лектуальных потребностей человека: "говоримое, должно быть рас­считано на слушателя и сказано правильно, то есть верно и притом неожиданно" (III, 1412 b). Причем у наследника сократовских идей уже не возникает сомнения в существовании объективной истины, которая лежит в рационалистическом осмыслении объективно же существующего мира. Рационализм Аристотеля опирается на его формальную логику и порождает как особую классификацию мате­риала, примененную автором в "Риторике", так и логически строй­ное объяснение способов воздействия известных риторических приемов. Вчитываясь в "Риторику", мы с увлечением наблюдаем, как работает живая мысль исследователя, как приходит "самый универсальный ум античности" к общим и частным рекомендациям изучающему словесное искусство.

В "Риторике" автор сближает красноречие с диалектикой, начи­ная свое сочинение утверждением: "Риторика — искусство, соот­ветствующее (αντιοτφοσ) диалектике, так как обе они касаются таких предметов, знакомство с которыми может некоторым образом считаться общим достоянием всех и каждого и которые не относят­ся к области какой-либо отдельной науки. Вследствие этого все лю­ди некоторым образом причастны к обоим искусствам, так как всем в известной мере приходится как разбирать, так и поддерживать какое-нибудь мнение, как оправдываться, так и обвинять. В этих случаях одни поступают случайно, другие действуют согласно со своими способностями, развитыми привычкою. Так как возможны оба эти пути, то, очевидно, можно возвести их в систему, по­скольку мы можем рассматривать, вследствие чего достигают цели как те люди, которые руководствуются привычкой, так и те, кото­рые действуют случайно, а что подобное исследование есть дело ис­кусства, с этим, вероятно, согласится каждый" (I, 1, 1354 а, 1—13, Курсив мой. — Е.К.)².

Опираясь на собственную разработку учения о силлогизме, Ари­стотель оценил риторику глазами логика и признал в ней самым главным учение о доказательстве (πιστειο), т.е. о способах убежде­ния (I, 1). Собственную задачу он увидел в том, чтобы сообщить оратору сведения, необходимые для составления убедительных умо­заключений. Прежде всего Аристотель уточняет определение Горгия, подчеркивая, что дело риторики — "не убеждать, но в каждом отдельном случае находить способы убеждения" (I, 1, 1355 Ь, 10). Одно из главных составляющих убедительности ораторской речи есть энтимема — риторические силлогизмы,³ "вероятные" и не имеющие характера принудительности. Античный исследователь подробно развивает свою мысль, связывая учение об энтимеме с диалектикой, с одной стороны, и критерием истинности — с другой: "...способ убеждения есть некоторого рода доказательство (ибо мы тогда всего более в чем-нибудь убеждаемся, когда нам представля­ется, что что-либо доказано), риторическое же доказательство есть энтимема, и это, вообще говоря, есть самый важный из способов убеждения, и так как очевидно, что энтимема есть некоторого рода силлогизм и что рассмотрение всякого рода силлогизмов относится к области диалектики — или в полном ее объеме, или в какой-нибудь ее части, то ясно, что тот, кто обладает наибольшей способ­ностью понимать из чего и как составляется силлогизм, тот может быть и наиболее способным к энтимемам, если он к знанию силло­гизмов присоединит знание того, чего касаются энтимемы, и того, чем они отличаются от чисто логических силлогизмов, потому что с помощью одной и той же способности мы познаем истину и подобие истины" (I, 1, 1355 а 5—15).

Вопрос об истинности идей, внедряемых ораторами в умы слу­шателей, обсуждается Аристотелем с разных сторон и имеет в сво­ей основе представление о познаваемости мира. Приближение к ис­тине есть цель советов, подаваемых ораторами в Народном собра­нии или в суде присяжных. "Более ценности имеет то, что во мно­гих отношениях оказывается более полезным, например, помогает нам жить, быть счастливыми, пользоваться удовольствиями и де­лать добро..." — считает достойный восприемник идей Сократа. По­этому, "то, что относится к области истины, лучше того, что дела­ется для славы..." (I, 7, 1365 Ь).

Другим способом убеждения, по Аристотелю, является наведе­ние, которое ученый определяет так: "когда на основании многих подобных случаев выводится заключение относительно наличности какого-нибудь факта, то такое заключение <...> называется наведе­нием, примером" (I, 1, 1356 b 12—14).

"Речи, наполненные примерами, не менее убедительны, но более впечатления производят речи, богатые энтимемами," — говорит Аристотель, чем еще раз подтверждает интеллектуальный характер проповедуемого им учения. Во второй главе первой книги автор признает, что иногда "[доказательство достигается] с помощью нравственного характера [говорящего] в том случае, когда речь про­износится так, что внушает доверие к человеку, ее произносящему, потому что мы более и скорее верим людям хорошим...", но, будто полемизируя с оппонентом, Аристотель расширяет границы собст­венного утверждения показательным дополнением: доверие "должно быть не следствием ранее сложившегося убеждения, что говорящий обладает известными нравственными качествами, но следствием са­мой речи..." (I, 2, 1356 а 5—10). Уже с позиций аналитика кон­кретного материала Аристотель опровергает распространенные дог­мы софистики и исходит от унаследованной от Платона антитезы¹ "истина—мнение". Сказать, что риторика имеет в виду формирова­ние мнения — это все равно, что заявить о ее полном безразличии к научной истине, отыскиваемой на путях логического доказатель­ства. В общей оценке места риторики в жизни и политике Аристо­тель — прямой наследник сократовско-платоновского неприятия софистического релятивизма и связанной с этим философским по­стулатом бессовестной эксплуатации силы слова. "...Подобно тому, как там <на сцене> актеры значат больше, чем поэты, так же <обстоит дело> и на политических состязаниях, по причине пороч­ного устройства государств (1403 b 4) <...>, вследствие развращен­ности слушателя (1404 а 5—6)", — с горечью отмечает он. Если бы все люди были философами в аристотелевском вкусе и полагались бы только на разум, не поддаваясь обманчивому воздействию эмо­ций, не доверяли бы своим настроениям, не искали бы чувственного