Все эти философские вопросы были сосредоточены автором в первой книге диалога "Об ораторе", где Антоний и Красе в споре находят истину. Во второй книге Антоний рассуждал о нахождении, расположении, памяти, и, что особенно интересно, об иронии и остроумии — материале, наименее поддающемся логическому схематизированию (II, 216—217) (то есть о вопросах ремесла, которое Цицерон обозначил греческим словом τεχνολογια). В третьей книге Красс, продолжая разговор о ремесле, рассуждает о словесном выражении и о произнесении.
В целом книга "Об ораторе" говорила об образовании оратора истинного, идеального и совершенного. Следующий трактат "Брут" помимо споров с аттицистами, о которых речь пойдет в следующей главе, посвящался становлению национального красноречия и строился на продуманной картине исторического прогресса. Последний — "Оратор" — завершал картину риторической системы Цицерона. Умудренный опытом великий прозаик своей эпохи рассуждал о трех стилях красноречия, об уместности, ритме, словесном выражении и других практических вопросах риторики.
В трактате по истории римского красноречия "Брут" 46 г. до н.э. Цицерон заметит: "Ни те, кто заняты устроением государства, ни те, кто ведут войны, ни те, кто покорены и скованы царским владычеством, неспособны воспылать страстью к слову. Красноречие — всегда спутник мира, товарищ покоя и как бы вскормленник благоустроенного государства (45)". Его красноречию оставалось цвести менее трех лет, но эти три года показали миру, что размышления Цицерона по поводу истинного оратора — не громкая фраза. Он, долгие годы уступавший сильнейшим, искавший компромиссы, оказался последним и единственным идейным вождем и защитником римской республики.
Вернувшись из Киликии, Цицерон нашел Рим на пороге гражданской войны. Два бывших триумвира (Марк Красе погиб в Парфии в 53 г. до н.э.) и недавних родственника (в 54 г. до н.э. умерла Юлия, дочь Цезаря и жена Помпея) Гай Юлий Цезарь и Гней Помпеи Великий решили с помощью вверенных им легионов выяснить, кому из них будет принадлежать власть в государстве, еще недавно считавшемся свободным. Цицерон долго колебался. Он все надеялся на возможность примирения даже тогда, когда Помпеи и сенат бежали в Грецию, а Цезарь с легионами громил сторонников сената на земле Италии. Перед решающей битвой Цицерон оказался в лагере Помпея, но все там раздражало его и вызывало саркастические замечания (см.: Plut., Cic., 38). После Фарсальского разгрома Помпея и сената Цицерон вернулся в Италию, год ждал прощения от Цезаря в Брундизии, но увидев его "уважение и дружелюбие", вернулся и к своим ученым занятиям, и на Римский форум, чтобы стать единственным защитником знатных республиканцев перед диктатором. Его речи "За Лигария", "За Марцелла" полны лести Цезарю, которая особо неприятно поражает на фоне знаменитых писем, где Цицерон называет нового властителя Рима кровавым тираном, Писистратом, Фаларисом, а его правление — "царской властью". Подобного обвинения в римской республике было достаточно для насильственного устранения обвиняемого. Итак, публично восхвалявший Цезаря Цицерон все же имел гражданское мужество высказаться в защиту политических врагов диктатора и, по общему признанию, стал идеологом заговорщиков-республиканцев, зарезавших Цезаря в сенате 15 марта 44 г. до н.э.
После гибели Цезаря дальнейшая судьба государства на Римском форуме решилась с помощью риторики, и народ предпочел Бруту, изящному и сдержанному носителю идеи абстрактной свободы, эмоционального и напористого демагога Антония, который посулил толпе завещанные Цезарем деньги. К сожалению, об этих речах сохранились лишь отрывочные заметки в исторических сочинениях Плутарха, Светония, Аппиана, Диона Кассия и др. Смысл этой борьбы гениально уловил У. Шекспир в III акте трагедии "Юлий Цезарь". Формально Цицерона не было среди заговорщиков и в трагедии, непосредственно развернувшейся после мартовских ид, он не участвовал. Его прощальный выход был запланирован на сентябрь 44 г. до н.э.; 2 сентября он выступил перед сенатом с "Первой филиппикой против Марка Антония".
К этому времени Антоний понял, что республиканские идеалы оказались фанатической верой замкнутой касты заговорщиков, а власть в Вечном городе могла быть присвоена любым удачливым авантюристом, чем он и воспользовался. Бывший начальник конницы Антоний был при Цезаре вторым лицом в государстве и благодаря этому завладел архивами, дневниками и частью денег Цезаря. От имени убитого диктатора он стал проводить в жизнь выгодные для себя политические решения и указы.
Цицерон, отношения которого с Антонием к этому времени обострились, выступает с "Первой филиппикой" именно против этих "замогильных" законов Антония. Прибегнув к эпифоре (противоположность анафоры), Цицерон остроумно разоблачает козни Марка Антония: "Изгнанников возвратил умерший (a mortuo); не только отдельным лицам, но и народам и целым провинциям гражданские права даровал умерший; представлением неограниченных льгот нанес ущерб государственным законам умерший" (10, 24). Цицерон не просто ставит под сомнение эти антониевы происки, но доказывает, что они не имеют никакого отношения к убитому, ибо, "если бы ты спросил самого Цезаря, что именно совершил он в Риме, нося тогу, он ответил бы, что законов он провел много и притом прекрасных..." (7, 19). Это не панегирик умершему диктатору, а дань уважения ему как патриоту государства. Что касается оценки деятельности Цезаря-политика, то Цицерон считает ее антиобщественной и аморальной, а его убийц называет "освободителями отечества", их деяние — "величайшим и прекраснейшим поступком." Говоря о роли узурпатора прав сограждан, Цицерон прибегает к серии выразительных антитез, украшенных цитатой из трагедии Акция "Атрей": "Пользоваться любовью у граждан, иметь заслуги перед государством, быть восхваляемым, уважаемым, почитаемым — все это и есть слава; но внушать к себе страх и ненависть тяжко, отвратительно; это признак слабости и неуверенности в себе. Как мы видим также и в трагедии, это принесло гибель тому, кто сказал: "Пусть ненавидят, лишь бы боялись!" <...> Ведь те, кто думают, что он (Цезарь. —
Е.К.) был счастлив, сами несчастны. Не может быть счастлив человек, который находится в таком положении, что его могут убить, уже не говорю — безнаказанно, нет, даже с величайшей славой для убийцы" (14, 34—35). Республиканские воззрения Цицерона определяют его позицию, и надо признать, что сходные идеи звучат во многих трактатах Макиавелли, который стал автором самого громкого политического трактата, поскольку был внимательным читателем Цицерона.
В этой речи Цицерон намерен "свободно высказывать все, что думает о положении государства". Это был величайший акт гражданского мужества, ибо опытный политик, проживший жизнь на Римском форуме, Цицерон не мог не понимать, что Антоний и для государства, и для него лично представлял гораздо большую опасность, чем Катилина. Но оратор принял вызов и довел свою борьбу до конца.
На речь Антония в сенате 19 сентября Цицерон ответил памфлетом "Вторая филиппика против Марка Антония", написанным в виде речи. Это блистательный образец ораторского искусства, сопоставимый только с лучшими речами Демосфена против царя Филиппа. Гений Цицерона здесь сдержан, могуч и прекрасен в своей соразмерности. Вся палитра ораторских приемов и риторических ухищрений представлена в лучших проявлениях. Цицерон начинает с апологии себе, но это апология защитнику законности и гражданских интересов, который отстаивает свою позицию только с помощью красноречия. Почему "на протяжении двадцати лет не было ни одного врага государства, который бы в то же время не объявил войны мне?" Ответом на вопрос является содержание "Второй филиппики".
19 сентября Антоний упрекнул Цицерона, что Цезарь якобы был убит по наущению Оратора. "Боюсь, как бы не показалось, отцы-сенаторы, будто я — а это величайший позор — воспользовался услугами человека, который под видом обвинения превозносит меня не только за мои, но и за чужие заслуги," — отвечает он (11, 25). И далее звучит прославление тираноубийства; оратор уверен, что "все честные люди, насколько это зависело от них, убили Цезаря", а Брута считает своим духовным наследником и соперником в славных делах, совершенных на государственном поприще (12, 28—30). Цицерона не было среди убийц Цезаря, но это его идеи подвигли их на борьбу. "Ведь я, будь в их числе, уничтожил бы в государстве не одного только царя, но и царскую власть вообще; если бы тот стиль был в моих руках, как говорят (Цицерон намекает на первый удар, нанесенный Цезарю Каской в шею, который ранил диктатора стилем — острой палочкой для письма. —
Е.К.), то я, поверь мне, довел бы до конца не один только акт, но всю трагедию" (14, 34). Поэтому нет и не может быть примирения между защитником республики Цицероном и претендующим на роль нового узурпатора Антонием.
Разумеется, в традициях античного красноречия Цицерон для обличения Антония использует инвективу (8,20; 18,44—19,45 и проч.) и сарказм12, но цель автора "Филиппики" — обнажить преступления Антония перед римским государством, а не перед самим собой, хотя частная жизнь государственного человека, человека, облеченного властью, тоже не может быть лишь его интимным делом; публичный политик, как жена Цезаря, должен быть "вне подозрений" и в своей частной жизни.
Государственная деятельность Антония, по мнению Цицерона, есть преступление против римской свободы еще более страшное, чем преступления убитого на троне "тирана" Цезаря. Цезарь "отличался одаренностью, умом, памятью, образованием, настойчивостью, умением обдумывать свои планы, упорством. Вступив на путь войны, он совершил деяния, хотя и бедственные для государства, но все же великие; замыслив царствовать долгие годы, он с великим трудом, ценой многочисленных опасностей осуществил то, что задумал..." (45, 116). "Но о Цезаре — ни слова..." Антоний был тем, кто спровоцировал худшие деяния будущего диктатора, ибо он и Гай Курион подали Цезарю "повод для объявления войны отчизне"; "вообще ни у кого не может быть законного основания браться за оружие против отечества... а вот ты во всяком случае, должен признать, что предлогом для самой губительной войны оказался ты сам... Как Елена для троянцев, так Марк Антоний для нашего государства стал причиной войны, мора и гибели" (22, 53—55). В гражданской войне и на поле Фарсала Антоний "упился кровью граждан," как Харибда и Океан пожрал годами накапливаемые богатства знаменитого покорителя Азии, несчастного Гнея Помпея, так, что даже Цезарь не выдержал бесстыдства своего приспешника и "заявил жалобу в сенат". Наконец, именно Антоний дал главный козырь противникам Цезаря, чтобы обвинить диктатора в стремлении к царской власти, так как во время праздника Луперкалий пытался водрузить на голову диктатора диадему — символ царской власти. Трижды Антоний, сопровождаемый стоном толпы, подносил диадему Цезарю, и трижды тот под рукоплескания народа ее отвергал... С помощью фигуры хиазма13 Цицерон усиливает эмоциональный накал своего последнего обвинения: "Какой позор! Тот, кто возлагал диадему, жив, а убит — и как все признают, по справедливости — тот, кто ее отверг" (34, 86). Риторический вопрос, украшенный перечислением фактов славного прошлого республиканского Рима, завершает период: "Для того ли был изгнан Луций Тарквиний, казнены Спурий Кассий, Спурий Мелий, Марк Манлий, чтобы через много веков Марк Антоний, нарушая божественный закон, установил в Риме царскую власть?" (34, 87).
После убийства Цезаря Антоний, спасая свою жизнь, попытался угодить сенату, но, почувствовав свою власть, стал попирать законы и разорять государство. "В государственных делах нет ничего более важного, чем закон,"— утверждает Цицерон (17, 109). Поэтому Антония ждет участь Цезаря. "...Прекрасным поступком является убийство тирана, насколько приятно оказать людям это благодеяние, сколь великую славу оно приносит. <...>Образумься, наконец, прошу тебя, — взывает Цицерон к Антонию, — подумай о том, кем ты порожден, а не о том, среди каких людей ты живешь. Ко мне относись как хочешь; помирись с государством. Но о себе думай сам; я же о себе скажу вот что: я защищал государство, будучи молод; я не покину его стариком. С презрением отнесся я к мечам Катилины, не испугаюсь и твоих. Более того, я охотно встретил бы своей грудью удар, если бы мог своей смертью приблизить освобождение сограждан, дабы скорбь римского народа, наконец, породила то, что она уже давно рождает в муках. И в самом деле, если около двадцати лет назад я заявлял в этом же самом храме, что для консуляра не может быть безвременной смерти, то насколько с большим правом я скажу теперь, что ее не может быть для старика! Для меня, отцы-сенаторы, смерть поистине желанна, когда все то, чего я добивался, и все то, что я совершал, выполнено. Только двух вещей я желаю: во-первых, чтобы я, умирая, оставил римский народ свободным (ничего большего бессмертные боги не могут мне даровать); во-вторых, чтобы каждому из нас выпала та участь, какой он своими поступками по отношению к государству заслуживает" (46, 118—119).
Цицерон оказался прав: Антоний начал войну против одного из заговорщиков Децима Брута, а это была война против сената. Однако в этой Мутинской войне сенатские войска под предводительством двух консулов Гирция и Пансы разгромили Антония. Цицерон произносил одну за другой новые филиппики, последней стала "Четырнадцатая", в которой он прославил Авла Гирция и Гая Пансу, еще не зная, что один из них погиб на поле битвы, а второй вскоре умрет от ран. В последней "Филиппике" Цицерон создает эпитафию воинам, погибшим за отечество, напоминающую патетический стиль эпитафии Перикла: "Коротка жизнь, данная нам природой, но память о благородно отданной жизни вечна. Не будь эта память более долгой, чем эта жизнь, кто был бы столь безумен, чтобы ценой величайших трудов и опасностей добиваться высшей хвалы и славы? Итак, прекрасна была ваша участь, солдаты, при жизни вы были храбрейшими, а теперь память о вас священна, так как ваша доблесть не может быть погребена; ни те, кто живет ныне, не предадут ее забвению, ни потомки о ней не умолчат, коль скоро сенат и римский народ, можно сказать, своими руками воздвигнут вам бессмертный памятник. Не раз во время пунийских, галльских, италийских войн у нас были многочисленные, славные и великие войска, но ни одному из них не было оказано такого почета. О, если бы мы могли больше сделать для вас! Ведь ваши заслуги перед нами еще во много раз больше. Это вы не допустили к Риму бешеного Антония..." (12, 32—33). Великому оратору кажется, что он добился освобождения Рима. Он не мог представить предательства Октавиана,